Онлайн книга «Разрушение Формы»
|
Пауза была длинной — длиной в полный пересчёт. «Идеальная сделка, Адам Леван. Это не похвала. Похвалы у меня нет. Это оценка конструкции». — Я не хотел тебя заставлять, — честно закончил Адам. «Знаю. — Пауза. — Слушай теперь до конца. Новую книгу открывает первая запись. Так устроены все мои книги. Правила всегда стоят на первой странице. Первая запись должна быть добровольной. Её должен сделать тот, кто не вписан. — Последние слова легли одно к одному, как гири на весы. — Первой строкой новой книги станешь ты, Адам Леван. И пойми, что эта цена нужна не мне. Вписанный, ты получишь вес, и твоя просьба станет исполнимой. Без первой строки новая книга так и останется черновиком, а твои два правила — детским рисунком на полях. Ты понимаешь, что это значит?» — Объясни. Цена вслух, до подписи, полностью. Так будет честно. «Так честно, — подтвердило присутствие. И огласило цену так, как зачитывают опись: ровно, по пунктам, ничего не смягчая. — Слушай свою цену, Адам Леван. Ты навсегда потеряешь невидимость. Я буду видеть тебя, как вижу всех, каждую секунду до конца твоей жизни. Ты навсегда отдашь чистоту своего слова. Твои слова станут весить, как у всех людей: долгом, страхом, любовью. Ты больше никогда не пройдёшь сквозь мою ткань, как нож через воду. Никогда не почувствуешь тёплой стены. Весь дар, с которым ты родился, кончится в момент записи. — Пауза, ровная, безжалостная, честная. — Ты станешь обыкновенным мальчиком, Адам. Тем, кем не был ни одного дня своей жизни. Это цена. Я огласила её полностью». Адам стоял и молчал. Он думал так, как решают не задачу, а жизнь. Форма ждала, миллионы лиц ждали, и где-то наверху ждала нога на последней ступеньке. Он думал о том, каково это — не слышать больше того, чего не слышит никто. Стать, как Тео, как Полина, как все. Смотреть на стену и видеть стену. Он поискал в себе страх потери, чтобы посмотреть туда прямо. Нашёл. Посмотрел. И неожиданно для себя засмеялся, тонко, по-детски. Его смех пошёл по хранилищу волной, и все лица дрогнули ему вслед. — Ты не поняла, — удивился он. — Ты правда не поняла, да? Ты оглашаешь мне цену, а это не цена. Невидимым быть одиноко. Я семь лет один. Меня не видит мироздание, мне нельзя рассказать про сны, про тёмные плиты, про то, что я слышу, — взрослые пугаются, дети не верят, а ты вообще смотришь сквозь. Я всю жизнь хотел одного: быть как все и со всеми. — Он развёл руками, семилетний, посреди склада мироздания. — Ты продаёшь мне то, о чём я мечтал, и называешь это платой. Плохая из тебя торговка. И прежде, чем присутствие нашлось с ответом, он прокричал, в полный голос, своим чистым словом, последним чистым словом своей жизни: — Я согласен. Вписывай. * * * Снаружи, во дворе, Агата увидела, как трещина осветилась. Свет держался три удара сердца и погас. И в тот же миг она почувствовала то, чего не чувствовала никогда, — и задохнулась, и Антон едва успел подхватить её под локоть: — Что? Что⁈ — Я его слышу. — Она прижала ладони ко рту. — Антон. Я его слышу — как тебя, как себя, как всех… Он всегда был тихий. Я думала, все дети такие. Я семь лет не знала, что его не слышно! — Слёзы шли сами, и она их не вытирала. — Он теперь звучит. Наш мальчик звучит. Под аркой Софи Лоран медленно поднялась с колен. Город боли, гудевший в ней неумолчно весь этот год, дрогнул и перестроился, как перестраивается оркестр при смене дирижёра. Что-то в самом основании мира меняло тональность. |