Книга Разрушение Формы, страница 76 – Ярослав Кирилишен

— Знаю. — Адам кивнул серьёзно. — И ты не скажешь «удачи», потому что удача — это когда не готов.

— Ты оказался готов раньше всех нас. — Тарик полез во внутренний карман и достал бумажную, старую записную книжку с осыпавшимся углом. Эта была та самая книжка, которую Антон видел в Куала-Лумпуре, и эта книжка упоминалась в трёх ориентировках ордена как «предмет, с которым объект не расстаётся». — Возьми. Здесь всё, что мы узнали за века существования нашей организации. Всё, что я лично собирал десятки лет. — Он вложил книжку в детские руки и накрыл их своими, тёмными, в старых шрамах. — Там, внутри, тебе будут говорить разное. Она будет говорить. Может быть, не только она. И если тебе скажут «этого не происходило» или «это делалось не так», то открой и прочти. Не верь никому на слово. Даже ей. — Он помолчал. — Особенно ей.

Адам держал книжку двумя руками, как держат птицу.

— Она тяжёлая, — удивился он.

— Да. Прости, что перекладываю эту ношу на тебя, но ты единственный, кто может внести её туда, где она станет уликой, а не просто реликвией. — Тарик поднялся. Постоял и сделал последнее. Он наклонил голову, как наклоняют её перед тем, кого признают выше себя. — Счастливого пути, Адам Леван. Когда увидишь тех, кто внутри… скажи им, что снаружи их ждали. Все эти века и годы. Каждую ночь.

— Скажу. — Адам убрал книжку в рюкзак, между сменкой и пластырем, застегнул молнию и поднял глаза. — Тарик. А когда я выйду… ты научишь меня видеть верёвочки? Ну, потом, когда всё. Ты же видишь, а я нет. Мне нельзя всю жизнь не видеть, я же теперь тоже буду… — он поискал слово и нашёл своё, адамовское: — посчитанный.

Тарик Аль-Фахри, никогда не дававший обещаний, которые не мог исполнить, посмотрел на мальчика и дал:

— Научу.

* * *

День третий из семи. Осталось четыре ступеньки. Адам объявлял счёт по утрам, за завтраком, буднично, как объявляют погоду.

Дом стоял на узкой улице за рекой, в квартале, куда не доходят туристы. Четырёхэтажный, доходный, охристый, с облупленным фасадом и вечным бельём на балконах.

Шли вчетвером. Антон вел группу по своему бумажному следу. Он нашёл этот адрес в архивах ещё в Риме, в купчей тысяча шестьсот шестьдесят четвёртого года, где среди владельцев дома значился «Adam Lewan», и Адам, услышав это имя, долго молчал. Его пра-пра-пра, папа сказал, одиннадцать раз «пра», прадеда звали так же. Потом шла мама и Адам. Замыкал группу Вайднер. Он шагал в своём кардигане, с зонтом, которым не пользовался, и чем ближе они подходили, тем медленнее он шёл.

— Шестьдесят лет, — прервал молчание Вайднер, останавливаясь у арки, ведущей во двор. — Я поднял домовую книгу из чистого любопытства. Трещину в дворовой стене заделывают с пятьдесят девятого года. Двенадцать ремонтов. Три экспертизы. Фундамент в порядке, грунты в порядке, дом не оседает, а она постоянно возвращается. Городская управа считает её строительным дефектом. — Он посмотрел на арку, и голос у него сел на четверть тона. — Я приходил сюда всю зиму, господа. Стоял в этом дворе по часу.

Двор казался типичным колодцем. Четыре стены вверх, квадрат серого неба, два велосипеда у водостока, песочница с забытым совком. Обычный двор, где пахло супом из чьей-то кухни. Три стены выглядели вполне обычными: окна, трубы, балконы. Четвёртая стена стояла полностью глухая. Ни окна, ни двери, ни трубы. Ровная штукатурка занимала всё пространство от земли до карниза.