Книга Форма сохранена, страница 33 – Ярослав Кирилишен

Она попыталась заняться работой. Открыла ноутбук, прочитала первое письмо. Потом второе. На третьем поймала себя на том, что не понимает смысла слов, хотя читает их правильно. Закрыла ноутбук.

В квартире всё так же тихо. Ни скрипов, ни звуков. Но тишина словно перестала быть фоном и стала объектом или чем-то, что занимает место. Агата прошлась по комнатам, не проверяя ничего конкретного, просто отмечая, что здесь всё на месте. Здесь тоже. Она остановилась в спальне. Постояла. Потом вдруг села на кровать и глубоко вдохнула. Ей не было плохо. Не было больно. Просто мир требовал больше усилий, чем обычно, за каждое простое действие.

Агата легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Она подумала, что день еще только начался, а она уже устала. Подумала об этом и сразу поняла, что усталость не физическая. Это усталость ожидания без предмета. Ожидания чего-то, что еще не получило имени.

Она открыла глаза и посмотрела в потолок.

— Вернись, — тихо попросила она, не адресуя это никому конкретному.

И впервые за день позволила себе не делать ничего. Спустя несколько часов она поднялась, медленно, осторожно. Ее живот слегка напоминал о себе не болью, а присутствием. С этим присутствием нельзя спорить. Оно не дает забыть ни на секунду, что теперь тело уже не только ее. Агата задержала руку ниже пупка, будто проверяла границу реальности. Да, всё еще здесь, всё еще живое.

На кухне чайник зашумел громче, чем следовало. Квартира не сопротивлялась, просто продолжила звучать чуждо. Любой бытовой шум пробивал эту вязкую тишину и тут же тонул в ней, как камешек в воде. Агата смотрела, как вода постепенно нагревается, и думала о том, что Антон изменился еще до отъезда. Изменился не драматично, без скандалов, без ярких сцен. Он стал говорить короче. Делать паузы там, где раньше не делал. И смотреть словно через нее, как будто внутри головы у него уже лежала карта, на которой он пытался найти выход.

Раньше она любила его рациональность — умение развязывать чужие узлы, не цепляясь за эмоции. Он мог слушать чужие истории про родовые проклятия и печати судьбы, и в его лице не было ни насмешки, ни веры — только работа. Агату это успокаивало. Он думала, если у Антона всё раскладывается на причины, значит, и их жизнь раскладывается тоже.

А теперь его рациональность перестала быть защитой. Она стала оружием. Оружием не против мифов, а против самой привычной картины мира. Он как будто перестал доверять фундаменту, на котором стояли их бытовые договоренности: «ничего такого не бывает», «всё объяснимо», «мы уже взрослые». И эта перемена пугала сильнее любых слов, потому что она была молчаливой.

Она открыла телефон. Сообщения в переписке выглядели нормально: «Приземлился», «Уже в архиве», «Всё хорошо», «Позвоню позже». Но между этими фразами росли паузы. И в этих паузах Агата чувствовала не занятость, не усталость, а что-то похожее на осторожность. Как будто он боялся не сообщить ей новости, а принести их голосом. Как будто слово могло стать дверью.

Дверью для чего?

Она попробовала ему позвонить несколько раз за эти дни. Гудки. Потом тишина. Автоответчик. Агата не положила трубку сразу. Некоторое время она просто слушала пустой сигнал, будто надеялась услышать не голос, а присутствие. Потом отключала телефон и садилась к окну.