Онлайн книга «Лёнька. Украденное детство»
|
И не столько совесть их грызла, сколько побаивались они материнских, а кому повезло – и отцовских кулаков. «Повезло» – потому что в деревне мужиков было совсем немного. Тех, кого в Гражданскую не поубивало да не сослали «за излишки», неукротимо тянуло в город. Хоть и боролся однорукий инвалид председатель колхоза Яков Ефимович с беглецами, все-таки умудрялись они у него, кто за бутыль самогона, кто за бочонок меда, а кто и за мешок зерна нужную справку и паспорт выправить да и сбежать в ближайший городишко, а то и в столицу. Тех, кто не сбежал и кого не выслали, с началом войны мобилизовали и отправили на фронт. Ну, а уж матери, и за себя, и за мужей ни кулаков, ни детских спин, затылков и шей не жалели. Лёнькина мама, немногословная Акулина Даниловна, потерявшая два года назад мужа – свою главную опору – Павла Степановича, то ли от нахлынувшего горя, то ли решив взять мужское воспитание в свои руки, не тратила понапрасну слов, когда речь шла о каком-либо внушении сыну. Он был у нее единственным, а потому все материнские надежды и чаяния возлагались на Лёньку через воспитание прутом, вожжами, ухватом, поленом, ремнем, в общем, всем, что попадалось под горячую материнскую руку. Мальчишка очень быстро усвоил и прочувствовал эту науку воспитания и старался не выпрашивать лишнюю порцию тумаков. А когда этого не удавалось, задача состояла в том, чтобы вовремя увернуться или спрятаться от мамкиного гнева. Тем более что заботы о хозяйстве быстро переключали материнское внимание с сына на насущные проблемы. Бывало, только схватит хворостину и замахнется, а с улицы орет соседка, тетка Фроська: — Акулька! Чтоб ты лопнула! Опять твоя телуха буряки топчет! А ну, сгинь, нечистая, отсель! И тут уже мать отбросит узловатый прут в сторону и строго мотнет головой Лёньке: — А-ну, гони ее до дому! Парень и рад, что мамка отвлеклась. Да и не била б она его, если б и сама не выросла битой-перебитой. Как ее растили, не глядя на то, что она девка, так и она Лёньку учила уму-разуму. А он от раза к разу становился и крепче, и терпеливее, и взрослее. Получит свою порцию оплеух, покряхтит, потрет припухшие места и снова пулей летит в поле с парнями гнезда перепелиные «ворошить». Время их детства всегда было голодное, и любая добыча – лесная, озерная, полевая – мальчишками проглатывалась моментально, на лету. * * * Сегодня Лёньке повезло. Его не ругали и не били, потому что мамка была довольна тем, как он скоро и чисто выкосил свой участок, да еще и ей помог. Она, скупая на похвалы, от усталости или же и впрямь одобряя его усердие, даже кивнула: — Молодец! Иди повечерь. Улыбаться она вовсе не умела. От происходящих бед, нескончаемых проблем и лишений пережитой тяжелой жизни она напрочь забыла, как это – быть счастливой, улыбаться, смеяться и радоваться. Поэтому и сейчас протянула ему кусок грубого хлеба и полкрынки молока, которое на жаре уже готовилось преобразиться в простоквашу. Уговаривать молодой растущий организм было делом пустым. Он моментально проглотил и краюшку, и кисловатую жидкость. Побежал к стогу, который только что сметали соседские тетки из просохшей травы. Оттуда оглянулся и крикнул: — Мааам, я чуток здесь полежу! Иди домой без меня! Акулина утерла кончиком платка мокрое от работы и жары лицо, подобрала свои скромные пожитки и крикнула сыну: |