Книга Когда ты проснешься…, страница 100 – Андрей Эмдин

— Волшебство, — поправляю я его. — Она называла это волшебством. Волшебство появлялось тогда, когда все шло наперекосяк.

— Допустим, — соглашается Кот. — Но тогда то, что она поступила нелогично, не ответив тебе взаимностью, как ты этого ожидал, — тоже часть того, что вы называете волшебством? Почему ты ожидал, что она поступит иначе?

Я в ступоре смотрю на Кота. Его машинная логика безупречна! Мне, как и большинству людей, действительно свойственно оценивать благоприятность событий исключительно с эгоистичной позиции. Мы смотрим на поступки других людей через призму собственных ожиданий. Этот поступает хорошо, а этот плохо — наш внутренний судья беспощадно раздает оценки налево и направо сотни раз на дню.

Разве это то волшебство, о котором говорила Оля? Разве волшебство не умирает, когда мы начинаем чего-то требовать от этого мира, вместо того чтобы просто принять и полюбить каждое его проявление, вместе со всеми его несовершенствами? Полюбить этот мир, даже когда он ведет себя не так, как мы того ожидаем? Сам термин «несовершенство» — всего лишь проекция нашего эго. Как только мы вынесем оценку, в достаточной ли степени совершенно происходящее, как эта оценка тут же сделает нас слепыми.

Ярлыки! Ярлыки и манекены! Я только сейчас понял, о чем говорила Оля. Мы вешаем ярлыки не только на людей. Мы старательно увешиваем ими все, на что падает наш взгляд, и через некоторое время тонем в собственных оценках, за которыми не можем разглядеть подлинный мир.

— Этот корабль, — говорю я Коту, — и все эти идеальные миры — ужасная ошибка.

— Почему? — спрашивает он.

— Эти миры — проекция представлений архитекторов о том, что такое хорошо. Они заблуждаются, думая, что для любви — той самой, о которой мы все читали в книжках, — нужны стерильные, идеальные условия. Они навязывают игрокам свое видение прекрасного, не давая им разглядеть настоящую красоту за декорациями. Игроки представляются архитекторам беспомощными детьми, которых за ручку проводят по всем этапам сценария. Их кормят с ложечки, укладывают спать, холят и лелеют, потом отправляют им в открытый ротик ложечку любви. Ложечку за маму, ложечку за папу. Тепло ли вам, дорогие игроки? Вкусной ли кажется заботливо подогретая нами синтетическая порция любви? Вы кушайте, кушайте. Но помните, что через сорок восемь часов мы будем вынуждены выпихнуть вас из виртуального мира. Красота красотой, а капсулы нам все же дорого обслуживать. Какая вообще может быть любовь, когда над тобой стоят с секундомером?!

Я встаю с шезлонга и начинаю нервно расхаживать по верхней палубе.

— Господи, какая чушь, — говорю я и вдруг, перегнувшись через бортик, кричу во весь голос: — Какая это все чушь! Все эти идеальные миры! Я не хочу тонуть в вашей приторности. Я хочу чувствовать! Хочу ошибаться, поступать неправильно. Хочу говорить чепуху! Хочу пьянеть от спиртного и получать нагоняй от охраны за попытку украсть из ресторана скатерть! Я не хочу знать, долетит ли мой самолет до острова. Не хочу знать, накроет ли нас завтра на острове разрушительный шторм. Или цунами! Или ураганы! Я не хочу знать, доплывет ли наш чертов лайнер до пункта назначения через сорок восемь часов!

Замолкаю и поворачиваюсь к своему единственному слушателю. И в этот момент меня пронзает очередная безумная идея. Настолько чудовищная, настолько отвратительная, что в одно мгновение ставит под угрозу все, к чему я так упорно шел весь последний месяц! Но я чувствую, что должен это сделать. Должен ради волшебства, которому меня научила Оля. Должен ради себя, утонувшего в идеальных вселенных.