Книга Измена. Ультиматум на всю жизнь, страница 32 – Ася Исай

— Мы пытались… мы хватали куртки… били по огню! — Зара бьется в истерике, её голос срывается на ультразвук, перекрывая гул пожара. — Но там на подоконнике стопка тетрадей… Огонь полез наверх! Дым… черный, густой…

Я перестаю дышать. Весь мир вокруг — врачи, полицейские, рев сирен, треск огня — внезапно пропадает, стирается ластиком, оставляя только это черное от копоти лицо и искаженный ужасом рот, произносящий мой персональный смертный приговор.

— Арина… она… — Зара давится рыданием, закрывая лицо грязными руками, размазывая слезы и сажу в одно сплошное месиво. — Я испугалась, упала! Надышалась… А она… она схватила меня за воротник! Она вытолкнула в коридор! Вышвырнула прямо за дверь! А сама…

Зара поднимает на меня дикий, безумный взгляд.

— Дверь захлопнулась, её заклинило! Она осталась там! Внутри!

Время останавливается. Секундная стрелка замирает намертво.

В моей голове раздается оглушительный, звенящий хлопок — это рвется последняя нить, связывающая меня с реальностью и здравым смыслом.

Все социальные надстройки, все страхи, вся моя хваленая выдержка и железобетонный самоконтроль рассыпаются в пыль.

Я больше не директор школы. Я не женщина с разбитым сердцем. Я просто мать, у которой прямо сейчас, в эту самую секунду, заживо сгорает ребенок.

Я отшвыриваю Зару от себя с такой силой, что она падает обратно на бампер скорой.

Резко вскакиваю на ноги. Ледяная вода хлюпает в домашних тапочках, но я не чувствую ни холода, ни влаги. Я вообще ничего не чувствую, кроме концентрированного, животного, абсолютно иррационального безумия.

Я разворачиваюсь к пылающему зданию.

Огонь уже сожрал крышу зимнего сада, вырываясь наружу гигантскими, голодными языками. Густой, смоляной дым валит из разбитых окон, застилая звезды. Где-то там, в этом кромешном, раскаленном аду, заперта моя девочка. Мой смысл жизни. Мое всё.

И я срываюсь с места.

Я бегу прямо туда. Навстречу ревущему зверю.

— Эй! Женщина, стойте! Куда⁈ — кричит кто-то сбоку.

Чья-то рука в плотной перчатке пытается схватить меня за плечо, но я выкручиваюсь, словно дикая кошка, и бегу дальше.

Жар становится невыносимым. Он бьет в лицо упругой, раскаленной волной, мгновенно высушивая слизистую глаз. Воздух здесь не просто горячий — он состоит из пепла, искр и ядовитого угара. До стеклянных дверей, за которыми бушует огненный шторм, остается десять метров. Пять. Три.

Я уже готовлюсь закрыть лицо руками и броситься прямо сквозь разбитое стекло, прямо в этот адский котел, когда происходит то, чего я никак не ожидаю.

Наперерез мне бросается высокая, темная фигура.

Мужские руки обхватывают меня поперек туловища. Удар такой силы, что из легких выбивает весь жалкий остаток кислорода.

— Пусти! — ору сорванным, нечеловеческим голосом, начиная извиваться с яростью обезумевшего животного. — Пусти меня! Там моя дочь! Пусти!

Я бью, пинаюсь ногами в воздухе. Мои ногти впиваются в чужие руки, царапая кожу сквозь ткань. Я готова убить любого, кто встанет между мной и моим ребенком.

— Элина! Стой! Приди в себя!

Этот голос.

Сквозь гул пламени, сквозь вопли сирен, сквозь мой собственный оглушительный визг, этот низкий, хриплый, надорванный баритон прошивает меня насквозь электрошоком.

Артур.

Поднимаю на него взгляд. Его глаза… Боже, его глаза. В них нет ни следа того надменного, самоуверенного, расчетливого бизнесмена, которого я знала. Там плещется такой же первобытный, голый, разорванный в клочья ужас, какой сейчас пожирает меня изнутри. Его лицо серое, как пепел, падающий на нас с неба. Губы сжаты в тонкую, побелевшую линию.