Книга Любовь в Сочи, мопс и белые ночи, страница 41 – Женя Онегина

— Стой! – закричала Катя.

Но Никита никого не слышал. Он влетел в воду, тут же поскользнулся и упал. А следом за ним в воду прыгнул Воланчик. Маленького пса подхватило течением и завертело. Мопс залаял и захлебнулся. Вода казалась мне обжигающе холодной. Но я нашла в водовороте дрожащего Воланчика, подхватила на руки и вынесла на берег. Пес закашлялся и затих.

Катя сдала вырывающего мокрого Никиту матери.

Меньше, чем через четверть часа бледный, почти зеленый Тимофей кутался в полотенце. Его зубы отбивали барабанную дробь. Хмурый Святослав вместе с Иваном проверяли байдарку на наличие повреждений.

А я прижимала к груди маленький горячий комочек и с трудом сдерживала слезы.

— Ну что ты, Алиса? – прошептал Святослав, обнимая меня за плечи. – Все позади. Все живы и даже ничего себе не сломали. И вообще, плакать должен я. От несправедливости этого мира.

— Мне Воланчика жалко, Свят, – призналась я. – Он же за Никитой в воду полез! Спасать!

— Бесстрашное чудовище, – пробормотал Ремизов немного сердито и поцеловал меня в висок.

А я все-таки разрыдалась.

Святослав

Тимофею я высказал все еще на берегу, не обращая внимания на зеленоватую бледность и синие губы мальчишки. Я говорил что-то про глупое упрямство и безрассудство, про ответственность за маленького брата, напомнил жестко и прямо, что они оба могли погибнуть, а сам вспоминал сияющие в февральском солнце горные пики, хрустящий белоснежный снег и алые капли крови на нем.

Парень слушал меня, упрямо выпятив подбородок. В глаза Тим не смотрел. Только по-юношески острый кадык ходил ходуном и на скулах плясали желваки.

Хотелось встряхнуть его да врезать для острастки, чтобы ожил, взорвался, устроил истерику. Тогда бы его отпустило.

Но мальчишка держался. И я со всей ясностью понял, что главный бой у него еще впереди. Бой с отцом, который упорно не хотел его услышать.

Черт бы побрал этот переходный возраст!

Ирина, которую на берег позвали девчонки, сначала привела в чувство и переодела в сухое рыдающего младшего, потом как-то скупо и горько, стараясь скрыть слезы, неловко обняла за плечи старшего, поцеловала в макушку. Мне стало ее ужасно жаль. Хотя и Тимофея я понимал отлично. В его возрасте я тоже воспринимал любую ласку матери в штыки. А сейчас это только усугубляло всю абсурдность ситуации.

Катя предложила всем вернуться в лагерь. Приближалось время обеда, и было просто необходимо разорвать тяжелое молчание, воцарившееся на берегу. Слишком много событий для одного утра.

В лагере я бесстрастно принял извинения Анатолия Федосеева за своих сыновей, но внутри меня клокотала ярость.

Вслух выговаривать отцу семейства я не стал.

В конце концов он старше меня вдвое!

Но было до одури обидно, что он, несмотря на сложившуюся ситуацию, остался глух к чувствам собственного сына. Но переубедить его я был не в силах.

А потом меня робко позвала Алиса.

Я перевел дыхание, пытаясь унять внутреннюю дрожь, вызванную откатом. Пугать девчонку не хотелось. Но сердце ныло, напоминая о прошлом и в очередной раз доказывая, что я хожу по краю.

— Как ты? – спросил я тихо, обхватив ее ладонью за шею и притянув к груди.

От нее пахло рекой. И страхом.

— Святослав, – заговорила Алиса несколько смущенно. – Твой мопс, кажется, наглотался воды. Его вырвало несколько раз. И еще он дышит как-то странно.