Книга Эскортница поневоле, страница 41 – Элен Ош

— Я обещала, — ответила я. И сама удивилась этому «обещала». Я ничего ему не обещала. Но сейчас, в эту секунду, мне казалось, что обещала. Что не уйду. Что дождусь.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. Чуть надавил.

— Боялся, что сбежишь.

— Боялась, что ты не вернёшься, — вырвалось раньше, чем я успела подумать.

Он замер.

Глаза потемнели ещё больше, стали почти непроглядными. В них что-то дрогнуло. Что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Мирослава, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Ты боялась за меня?

Слова, только что сорвавшиеся с моих губ, повисли в воздухе. Такие тяжёлые, горячие, неотменяемые. Я застыла, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания, что сказанное нельзя забрать обратно, не объяснить случайностью. Он слышал их, запомнил, и теперь смотрел на меня так, будто я только что призналась в чём-то гораздо более сокровенном, чем простой страх.

Я стояла, чувствуя, как пульс отдаётся в висках глухими, тяжёлыми ударами, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки, пытаясь удержать эту проклятую дрожь, которая предательски пробегала по телу.

Аргунов молчал. Это было страшнее любых слов. Потому что в его чёрных, бездонных глазах плескалось что-то новое: не насмешка, не торжество, скорее удивление, смешанное с чем-то тёплым и почти нежным, что никак не вязалось с образом безжалостного тюремщика, каким я привыкла его видеть.

— Так и есть, Даниил Романович, — выдохнула я, чувствуя, как голос звучит хрипло и чуть дрожит, но я заставила себя договорить до конца, потому что если уж я ляпнула это вслух, то назад дороги нет. — Боялась.

Я сделала шаг назад и упёрлась спиной в стену прихожей, ощущая холод штукатурки даже через тонкую ткань халата. Этот холод немного отрезвлял, возвращал способность мыслить, хотя внутри всё продолжало дрожать мелкой противной дрожью.

Руки сами собой сложились на груди в защитном жесте. Он наверняка прочитал этот жест без труда, но ничего не могла поделать: слишком уязвимой я себя чувствовала, слишком открытой перед ним.

— Боялась, что если вы не вернётесь, мне придётся собирать монатки и валить из этого роскошного дома.

В голосе уже начала прорезаться привычная ехидная нотка, которая всегда спасала меня в самые неподходящие моменты, позволяя держать лицо даже тогда, когда внутри всё рушилось.

— К хорошему быстро привыкаешь. Не надо таскать тяжеленые сумки в тридцатиградусную жару, не надо стоять у плиты, обливаясь потом, и готовить ужин для человека, который даже не соизволит сказать «спасибо». Здесь всё на блюдечке с голубой каёмочкой. Завтрак подают в постель. Ванна с бомбочками, шёлковые халаты, гардеробная, которая не снилась ни одной королеве. Вы думаете, я дура, чтобы добровольно от всего этого отказаться?

Я говорила быстро, почти тараторила, чувствуя, как слова вылетают сами собой, потому что если бы дала себе хотя бы секунду на размышление, то уяснила бы, что это не вся правда, только её половина. А вторая половина была слишком страшной, чтобы произносить её вслух, даже сейчас, даже перед ним, даже после всего, что случилось. Внутри поднималась волна злости на себя за слабость и откровенность, за то, что я позволяю себе чувствовать что-то кроме ненависти к этому человеку.

Аргунов чуть усмехнулся. Только уголками губ, той самой своей полуулыбкой, от которой колени подкашиваются. Но в его взгляде мелькнуло нечто похожее на одобрение, на наслаждение. Он явно радовался тому, что я никуда не делась, что осталась в своём репертуаре: красивая, дерзкая, но не молчащая. И эта его радость грела меня изнутри, пусть я пыталась убедить себя, что мне всё равно.