Книга Рассказы, страница 84 – Поппи З. Брайт

Кто, если б я закричал, услышал бы меня среди ангельских чинов? И даже если бы один из них внезапно прижал меня к сердцу — я погиб бы, поглощённый его могучим бытием. Ибо красота — не что иное, как начало ужаса, который мы ещё способны вынести; и мы благоговеем перед ней лишь потому, что она безмятежно пренебрегает возможностью нас уничтожить. Каждый ангел ужасен.

— Райнер Мария Рильке, «Первая элегия», «Дуинские элегии»

перевод Стивена Митчелла

Мне снилось, что я обнимаю мёртвого Иисуса в той Гробнице — на самом деле всего лишь пещере. Его маленькое израненное тело казалось мне необычайно прекрасным, потому что хранило на себе каждый след пути к распятию: жёсткие мозоли на подошвах, наследие гнева, начертанное на лбу, резкие, словно прорезанные ножом борозды в уголках глаз, грязь, въевшуюся в складки на костяшках пальцев. И, конечно, раны.

Я касалась каждого дюйма, каждого микромиллиметра его тела, и под моими руками тело говорило. Языком его был шрифт Брайля. Его тело было священным текстом. Медленно исследуя его кончиками пальцев, языком, веками, губами, благоговейной чувствительной кожей щёк и сосков, ареолами и нижней стороной грудей, нежным поцелуем половых губ, я читала об отвратительном величии.

Его тело было крепким, опоясанным мышцами, как тело мула, — крестьянское тело; средиземноморская смуглость отливала зеленью левантийской оливы. Цвет его кожи — самый светлый на ладонях, самый тёмный на коленях, локтях и мошонке — напоминал пищу, приготовленную на костре в пустыне, а запах плоти навевал мысли о песке, палящем солнце и дымных кострах, разведённых на берегах солёных озёр.

Это был самый эротический сон в моей жизни, хотя весь он был о познании.

Шрифт Брайля — дорога с двусторонним движением.

Преображённая, я проснулась в преображённом мире.

Мир пожирает трупы. Всё, что в нём пожирают, тоже умирает. Истина пожирает жизнь. Поэтому никто, никто, кого питает [истина], не умрёт.

…Бог […] сад. Человек […] сад. Есть […] и […] Бога. […] То, что находится в […], я желаю. Этот сад [есть место, где мне скажут: «…ешь] это или не ешь [того, как] пожелаешь». Там, где я вкушу всё сущее, находится древо познания.

— «Евангелие от Филиппа», «Библиотека Наг-Хаммади»

Перевод: Sansa

В 1996 году меня попросили написать вступление к «Реестру смертей», графическому роману Мэтью Койла и Питера Лэмба, публикуемого издательством Китчен Синк Пресс. Вот, что у меня получилось. Это — первое из цикла произведений о червях и личинках.

«Дело не в смертности, а в великолепии мясной палитры». Так сказал Фрэнсис Бэкон, художник двадцатого столетия, поясняя, почему пишет картины о крови и грязи. Хотя я восторгаюсь его сентиментальностью, но хотел бы всё же отметить, что страсть Бэкона к мясной палитре выдавала в нём знатока той самой смертности, которой он притворно избегал.

Я считаю себя знатоком смертности. Пока миллионы моих братьев и сестёр жуют, жуют, жуют, проедая себе путь в любых потрохах, непреклонные, но неразумные, я приберегаю силы для самого сладкого мяса: туш, запятнанных страхом. Туш, прошедших сквозь долгую и мучительную смерть. Мяса, заживо поджаренного на огне, мяса, разрубленного сталью, мяса, развороченного пулями.