Книга Рассказы, страница 196 – Поппи З. Брайт

— Твой дядя… — прошептала она. — Это ведь был твой дядя Джуд, верно?

Я затряс головой, но Верна, продолжая улыбаться, нагибалась ко мне, пока её губы не оказались на уровне с моим ухом.

— Он был отвратительным трахальщиком, — сказала она.

Острые ногти Верны впились мне в плечо. Она прижала меня к фонарному столбу, а сама опустилась на колени.

Горячая желчь поднялась к горлу, но я не мог даже шевельнуться; второй рукой она расстегнула мне брюки.

Я старался, чтобы мой член не поднимался, правда старался. Но её рот, казалось, нагнетал в него кровь, притягивал к самой коже. Мне казалось, она вот-вот вырвет его с корнем. Язык скользил по яйцам, проникал в мочевой канал. И вдруг у основания члена возникла пронзительная боль, чего никогда не было во время подобных забав с другими мальчишками. А потом, как я ни сдерживался, я изверг сперму, и Верна глотала её так, словно жутко проголодалась.

Наконец она вытерла губы и рассмеялась. Потом поднялась, повернулась и зашагала к бару, словно меня здесь не было. Как только дверь за ней закрылась, я упал на колени и меня рвало, пока не заболело горло. Но даже в тот момент, когда запах и вкус полупереваренной пищи заполнили мне рот и нос, я почувствовал, что мой член снова твердеет.

Чтобы сесть на велосипед, мне пришлось мастурбировать. Как только я свернул в боковую улочку, я представил, как блестящие толстые губы снова смыкаются вокруг меня, и заплакал. Я никак не мог избавиться от мерзких образов, никогда не занимавших мои мысли раньше: от запаха промозглых пещер и рыбного рынка, от мягкого шлёпанья тела, покрытого слоем жира, с болтавшимися впереди и сзади наростами, напоминавшими о раковой опухоли. И все эти мысли разъедали мой мозг, словно рак.

Я изо всех сил крутил педали, спеша к дому дяди Эдны. Но мне казалось, что я уже никогда не вернусь домой.

Перевод: Ирина Савельева

Город Нэшвилл оседлал загрязнённый участок реки Камберленд, словно любовник, и прижался к плодородному клочку теннессийской земли, как россыпь стразов, нашитая на богатую ткань землисто-коричневых и малахитово-зелёных тонов. Улицы в центре города вымощены кирпичом ещё со времён его основания. Над этими мощёными дорогами всё выше и выше вздымаются башни из стекла и хрома — некоторые в тридцать этажей и больше: изящные отели, торговые центры, храмы коммерции, днём ловящие южное солнце, а ночью отражающие миллионы разноцветных огоньков. Во многих самых высоких зданиях есть стеклянные лифты, которые после наступления темноты видны с улицы: они поднимаются по отвесным фасадам, словно мерцающие насекомые, карабкающиеся к луне.

Или пауки, подумал Энтони, поднимающиеся туда, чтобы сплести паутину между немногими звёздами, едва различимыми сквозь марево городских огней. Да, он мог бы написать такую картину: белые и серебряные пауки тянут тончайшие нити между светящимися точками в бархатной пурпурно-чёрной тьме.

Но Роуз, пожалуй, написала бы её лучше. Этот образ больше подходил её манере.

Он стоял обнажённый у окна на тридцать первом этаже роскошного отеля, прижимаясь телом к прохладному стеклу, так что вокруг него проступал туманный силуэт — видимое тепло его тела, — и смотрел на город. В стекле едва угадывалась тень его отражения: острые черты, пристальный взгляд больших глаз, очень бледная кожа и ещё более светлые волосы. Сзади его освещали рождественские гирлянды, развешанные по комнате, горящие свечи и крошечные оранжевые глазки тлеющих тут и там ароматических палочек.