Книга Рассказы, страница 161 – Поппи З. Брайт

Поздно вечером, закончив работу, я понял, что не вынесу мысли о пустом доме. Я отправился в бар с городскими сценами на стенах, выпил две порции бурбона, подумал о третьей, но представил, как истекут слюной журналисты, если меня остановят за вождение в нетрезвом виде. Публика в баре казалась моложе обычного, и её жизненная сила нагоняла на меня тоску. Я поехал домой, выпил ещё бурбона за кухонным столом и лёг спать. Мне казалось, что уснуть я не смогу никогда. А потом вдруг снова оказался в баре.

За мой стол подсел незнакомый молодой человек, чей облик казался мне смутно знакомым. Тёмные волосы были коротко острижены, лицо — красивое, но ничем не примечательное. Но глаза заставили меня замереть: такие же напряжённые, как у Леонетты, только почти чёрные.

— Довольно стыдно, — сказал он. — В смысле, ну что за идиотский способ умереть — в чёртовом детском бассейне. Пять лет — ещё не оправдание для тупости.

— Что случилось? Почему ты упал?

— Просто так вышло. Один из тех безумных порывов. Мне захотелось побродить по воде, но я как-то споткнулся, когда залезал в бассейн. Помню, подумал: «А, ничего страшного, сейчас встану, раз плюнуть». А потом попробовал и… тела у меня больше не было. Понимаете, о чём я? Его просто не было.

— Вероятно, ты рефлекторно вдохнул воду и потерял сознание. Шок может парализовать блуждающий нерв…

— Без обид, доктор, но мне, если честно, плевать на блуждающий нерв, лас-вегасский нерв или как вы там хотите его называть. Для меня всё это уже ничего не меняет.

— Это будущее? Я вижу жизнь, которую ты мог бы прожить?

Он криво улыбнулся.

— Будущее? Для меня это ничего не значит. Мне пять, мне двадцать шесть, мне восемьдесят два. Я знаю всё.

Мне показалось, что по его лицу скользнул страх, но в следующее мгновение исчез.

— Для меня нет никаких различий, нет самого понятия времени. Только бесконечность убитых возможностей.

— Ты когда-нибудь написал ту книгу?

— Какую книгу?

— Твоя мать сказала, что ты собирался написать книгу. О подлинном сердце Нового Орлеана.

— Моя мать много чего говорит. Но сердце Нового Орлеана? Да вот же оно — на лице той женщины.

Он указал на одну из настенных росписей, на нарисованную белую женщину, стоявшую на крыльце крошечного викторианского дома-«дробовика». Руки она упёрла в бока; пёстрая накидка кричащей расцветки скрывало почти всю её дородную фигуру.

— Слышите её? Она орёт детям, чтобы шли домой, пока дождь не начался. Говорит: «Дарла! Томми! А ну домой, а не то приду и огрею вас по башке одним из этих кирпичей!» Слышите?

Обычно он говорил без той нарочитой культурности, которую так старательно напускала на себя Леонетта, но до простонародного говора Даунтауна ему было далеко. Однако, передразнивая женщину, зовущую детей, он на мгновение словно становился ею — или почти становился. Я слышал в её голосе хрипоту от двадцать лет курения сигарет, чувствовал усталость в распухших лодыжках, различал запахи кофе с цикорием, чеснока и плесени, которыми насквозь пропитался маленький дом. Похоже, он не просто унаследовал материнский талант к подражанию — он превзошёл её.

Превзошёл бы, напомнил я себе, если бы выжил. Но он не выжил. Я сам проводил его вскрытие, сам прикасался к его странному сердцу. Где-то в городе Мэттью Стаббс лежал в детском гробу, готовый к завтрашнему погребению, а всё это было лишь сном.