Книга Рассказы, страница 157 – Поппи З. Брайт

Вот я и продолжаю убеждать себя, что случай мальчика Стаббса был всего лишь аномалией — одной из тех многочисленных необъяснимых, но в конечном счёте вполне земных вещей, с которыми любой медик сталкивается за долгие годы работы. Я повторяю это себе, даже когда помещаю под микроскоп очередной фрагмент его сердца; стараюсь держаться подальше от бара с городскими сценами на стенах и порой выпиваю на ночь лишнюю рюмку.

Смерть детей чудовищно тяжело даётся всем, кому приходится с ней иметь дело, — даже такому бездетному и сравнительно бессердечному ублюдку, как я. Маленькое тело на секционном столе почему-то выглядит ещё более противоестественно, чем тело взрослого. Знаешь ведь: они никогда не задумывались о собственной смертности, никогда не гадали, когда и как это случится, никогда не предавались всей той муторной болтовне о жизни, смерти и космосе, которая, как считают взрослые, отличает их от братьев-приматов. Казалось бы, от этого зрелище должно переноситься легче, но выходит наоборот: лишь острее ощущаешь их страшную беззащитность. Они даже не знали, что смерть приближается, — и вот лежат здесь.

Среди мёртвых детей пятилетний Мэттью Стаббс был не самым душераздирающим случаем из тех, что мне доводилось видеть. Его не забил до смерти ни отец, ни мать, ни отчим, ни мачеха; его не бросили замерзать в неотапливаемой квартире, пока опекуны курили крэк за соседней дверью; его не застрелили на руках у матери. Он всего лишь стал жертвой нелепой случайности, слишком обычной для юга Луизианы: оставшись на несколько минут без присмотра, пока мать проверяла ужин, он пробрался во двор к соседям, упал лицом вниз в детский бассейн и утонул в нескольких дюймах тепловатой воды. Во всяком случае, к такому выводу пришли полицейские на месте происшествия. Моей задачей было опровергнуть или подтвердить этот печальный сценарий.

Мэттью был красивым мальчиком с тёмными кудрявыми волосами и длинными ресницами, влажно прилипшими к синюшным щекам. Если не считать белёсой пены во рту и ноздрях — смеси воды и слизи, которую бьющиеся за воздух лёгкие взбили в пену, — никаких внешних следов травмы я не обнаружил. Ничто не указывало на то, что его бросили в бассейн, а не он сам туда упал. Кровь была яркого вишнёво-красного цвета, характерного для кислородного голодания. Лёгкие были полны той же белой пены, а в желудке обнаружились лишь вода и несколько кусочков холодных спагетти, которыми, как мне сообщили, он обедал в тот день. Обычное утопление; каждое лето я видел их десятками. Люди выпадали из лодок или шли купаться в Миссисипи и нередко всплывали лишь несколько дней спустя. Мальчик пробыл в воде недостаточно долго, чтобы его тело успело обезобразиться.

Ничего странного в этом случае не было, пока я не осмотрел сердце. Я отсёк его от окружающих тканей и подхватил сложенной чашей ладонью в перчатке, собираясь взвесить, когда что-то привлекло моё внимание. Я поднял маленький орган к свету и стал поворачивать его то так, то этак, пытаясь понять, что вижу. Внутренние органы столь же индивидуальны, как руки или черты лица, — с бесконечным разнообразием тончайших оттенков цвета, формы, рисунка сосудов. Но такого узора, покрывавшего всю поверхность сердца этого ребёнка, я не видел никогда. Сотни и сотни тончайших линий словно были вырезаны прямо на мышце, спиралями спускаясь от аорты и полой вены до самой верхушки желудочка. Когда я рассёк сердце и вымыл скопившуюся внутри свернувшуюся кровь, то увидел такие же отметины на стенках внутренних камер. Поднеся кусочек ткани ближе к глазам, я различил, как мне показалось, петли и острые штрихи — словно линии складывались в слова, слишком мелкие, чтобы их можно было прочесть.