Книга Мама, страница 110 – Алина Дягилева

Но в этот раз все пошло не так – всю неделю Ника провела в больнице одна, и курс пришлось прервать. А теперь и вовсе Лина не знала, в каком Ника состоянии, принимает ли она то, что она ей передала.

Лина прошла на кухню и достала коробку с лекарствами, чтобы на всякий случай собрать новую порцию. Заученным движением открывала баночки, выдавливала таблетки из стандартов, отсчитывала нужное количество, едва заметно шевеля губами. Потом, убрав коробку на место, она достала из глубины верхнего шкафа темную бутылку, на этикетке которой было написано «Оливковое масло первого отжима». Затем достала из холодильника маленькую бутылку минеральной воды и добавила в нее несколько капель светло-коричневой жидкости из первой бутылки. Закрутила крышку, потрясла. Убрала темную бутылку обратно в шкаф. Ручка дверцы шкафа случайно выскользнула из руки, и дверца закрылась со страшным грохотом, от которого Лина непроизвольно вздрогнула. Дрожь, не отпускавшая ее уже пару часов, от этого еще больше усилилась. Обессиленная от невыносимого волнения, Лина уперлась головой в настенный шкаф и закрыла глаза.

Она мысленно перенеслась на другую кухню. Более старую и обшарпанную. Шкафчики обклеены дешевой самоклеящейся пленкой в цветочек. Края пленки давно задираются, на них налипла противная черная грязь. Лина трет тряпкой грубую деревянную столешницу, выкрашенную коричневой краской – той же, которой покрашен и пол во всем доме. Другой рукой она теребит мятый, наполовину пустой стандарт с таблетками. Сердце бешено колотится. Она слышит, как за дверью ее комнаты плачет и причитает мать и стонет сестра. Скорая не едет. Она не приедет и потом. Тогда такое было сплошь и рядом. В их крошечном городке была одна скорая на тысячу жителей, и если шофер уходил в запой или машина ломалась, то ждать врача можно было несколько дней. Лина стискивает зубы и с еще большим остервенением трет столешницу, пытаясь оттереть с нее засохший жир. Ей страшно и очень одиноко. Эти два чувства были с ней всю ее жизнь в родительском доме. Страх и одиночество. Страх гнева матери. Страх стать такой, как она. Страх всю жизнь прожить вот так. И одиночество. Мать всегда ждала от нее, как от старшей, помощи во всем – в работе по дому, в заботе о сестре. Сестра ждала поддержки и защиты. Саму же Лину поддержать и защитить было некому. Она быстро научилась чувствовать настроения матери и стелить соломку там, где это было необходимо. Брать первый гнев на себя. Выкручиваться и врать, чтобы выгородить сестру и себя. Вот и сейчас она спасала ее. Она все сделала правильно. Как тогда, когда вколола сама себе инсулин, чтобы вызывать приступ. Как же ей было страшно тогда. Но оно того стоило – ведь благодаря этому она вернула себе внимание Алекса и в награду смогла забеременеть.

Лина открыла глаза и первые несколько секунд недоуменно моргала, обнаружив себя в своей кухне. Потом утерла неизвестно откуда взявшиеся слезы и сказала себе:

— Я все делаю правильно. Я спасаю ее. Я спасаю всех нас.

Она действительно в это верила. Ведь если бы не было этих явных симптомов, никто из врачей так и не поверил бы ей, что ее дочери нужна помощь! Что она на самом деле больна! Ведь она так тяжело родилась, она чуть не умерла при родах! Тогда ей сказали, что все в порядке и переживать не из-за чего, но она-то знала, что это не так. Что врачи просто не сумели найти, что пошло не так, чем Ника больна. И все время пытались заставить Лину поверить, что с ее дочерью все в порядке. Говорили ей, чтобы она не накручивала себя, не соглашались давать направления ни на какие дополнительные обследования, отказывали в госпитализации. Поэтому ей пришлось. Ей пришлось привлечь их внимание. Дать им симптомы, которые бы говорили сами за себя. Разве можно отказать в обследовании ребенку, у которого выпали все волосы? У которого необъяснимая тошнота и рвота? У которого зеленая моча, постоянная слабость и головокружение?