Книга Поцелуй победителя, страница 47 – Мари Руткоски

Кестрель перевернулась на другой бок, лицом к стене, и впервые попробовала ощупать раны на спине. Искореженная плоть. Запекшаяся кровь, напоминающая чешую. Вздрогнув от отвращения, Кестрель убрала руку и прижала ее к груди. «Лучше спи дальше», — сказала она себе.

Кестрель уже научилась обходиться без привычной ночной дозы. Почти. При мысли о наркотике ее по-прежнему охватывала мучительная жажда. Если бы сейчас ей протянули чашку воды со знакомым металлическим привкусом, она бы выпила ее до дна.

На следующий день (по крайней мере, Кестрель так думала, но она вполне могла проспать и больше суток) Сарсин помогла ей дойти до столовой. На столе стояли чай и молоко, лежали плоды дерева илеа, хлеб, связка железных ключей и предмет странной формы, завернутый в ткань. Сверток лежал возле ее тарелки.

— Это тебе, — сообщила Сарсин.

— Нинаррит? — Странное слово само возникло в голове. Кестрель вспомнила, что оно происходило из древнегэрранского, который настолько отличался от современного, что считался отдельным языком. На нем уже никто не говорил, но некоторые слова сохранились. До войны гэррани дарили друг другу подарки на Нинаррит. Так назывался праздник.

— Нет еще. — Сарсин удивленно уставилась на Кестрель.

— Что такое?

— Мне странно, что ты помнишь такие вещи.

— Ну, что-то я все-таки помню.

— Да, но мы сами не отмечали Нинаррит уже одиннадцать лет.

— Что означает название праздника?

— Это сочетание двух слов — «сотня» и «свечи». Последний день пребывания богов на земле. Мы отмечаем его в надежде на их возвращение.

Кестрель мысленно потянула за это слово, как за ниточку, и клубок воспоминания постепенно распутался.

— Моя няня была гэррани. Мы с ней отмечали Нинаррит втайне. — Кестрель попыталась представить, что могло случиться, если бы они попались. Сердце сжал страх. Но теперь уже некому было поймать ее и наказать. — Я любила ее. — Вот только имени она не помнила. Страх сменился чувством потери. Кестрель выдавила слабую улыбку.

— Чай остынет.

Сарсин завозилась с чайником. Кестрель была благодарна ей за то, что та отвернулась и дала ей время справиться с чувствами.

— Я бы с удовольствием отметила Нинаррит с тобой, — сказала Кестрель.

— Если доживем, — мрачно отозвалась Сарсин, но покачала головой, когда поймала озадаченный взгляд Кестрель. — Ну же, бери.

Ключи оказались тяжелыми.

— Это от дома, — объяснила Сарсин. — От всех дверей.

Кестрель взвесила связку на ладони и отложила ключи. Снова что-то знакомое.

— А это что? — Кестрель провела пальцем по странному свертку.

Сарсин приподняла брови. Ее взгляд казался насмешливым, но будто относился не столько к Кестрель, сколько к чему-то, что знала только Сарсин. Этот изгиб черных бровей — сдержанное проявление иронии… Кестрель снова узнавала в лице девушки его черты. Когда-то он тоже смотрел на нее именно так. Почему же с Сарсин ей было легко, а с ним — нет? И как это объяснить: Кестрель нравится общество Сарсин вопреки этому сходству или как раз из-за него?

— Разверни, и узнаешь, — ответила ее собеседница.

В свертке оказался кинжал. Клинок был убран в ножны, к которым крепился тонкий поясок из прочной, но гибкой кожи. Оружие без изысков, сделанное с упором на удобство и долговечность. Отверстия под язычок пряжки уже были проколоты: тот, кто изготовил пояс, явно знал мерки будущей владелицы. Ножны тоже оказались простые и прочные, без излишеств. Только металлический наконечник показался Кестрель необычно заостренным (Кестрель поняла, что в кинжалах она разбиралась). Наконечник не мог поранить того, кто носит ножны на бедре. Но если покрепче сжать в руке, то им вполне можно проткнуть противника насквозь.