Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 77 – Айлин Лин

— А после Красной горки и балы, — мечтательно протянула Лиза. — Целый пост без танцев — это же уму непостижимо! Я, маменька, на первом же балу…

— На первом же балу, как и на всех остальных, будешь вести себя прилично, поменьше болтовни, побольше скромности, не то окончательно всех женихов распугаешь, — отрезала её маменька, и все рассмеялись.

Потом настал час торта.

Его внесли на серебряном блюде, и я с тайным ожиданием наблюдала за лицами гостей. Восемь пропитавшихся коржей резались, как масло.

Софья Александровна, попробовав, замерла с вилочкой на весу.

— Александра Николаевна… Что это за чудо такое? — широко распахнула она глаза.

— Именинный торт, — ответила я. — По моему рецепту.

— Я должна… нет, я обязана иметь этот рецепт! — воскликнула княгиня и отправила в рот второй кусочек, зажмурилась от удовольствия, заулыбалась.

— Рецепт не отдам, секрет, — рассмеялась я, — а торт к любому вашему празднику пришлю, только за сутки предупредите.

Следом явилось мороженое в высоких вазочках. Гости притихли, лишь ложечки звякали о тонкий хрусталь.

Когда перешли в гостиную, я объявила игры.

Начали с буриме. Рифмы задавали хором и не без ехидства: «мороз — вопрос», «пирога — берега». Князь, отдуваясь, потел над листком дольше всех, потом встал и с выражением прочёл:

— Пускай в окно глядит мороз

И ставит жизнь нам свой вопрос,

Мы у чужого берега

Не спросим и пирога!

Стихи были ужасны, и успех имели громадный.

— Следующая игра ещё проще, дорогие гости. Я задаю вопрос и даю минуту на размышление, вот песочные часы. Отвечать можно всем. Кто разгадает, тому фант. Вопрос первый. Вообразите: вы в карете, на столике горит свеча. Кучер трогает, и карета катится вперёд. Куда отклонится пламя?

— Назад, знамо дело, — тут же откликнулся князь. — Как седока в подушки вжимает, так и пламя назад отбросит.

— Назад, — поддержала Анна Васильевна.

— А вот и посмотрим, — Маша сощурилась, изучая меня. — Раз Саша спрашивает, значит, с подвохом. Вперёд?

— Отчего же вперёд⁈ — возмутился князь. — А вы что молчите, Пётр Ильич?

— Жду, когда стороны выскажутся, — сдержанно отозвался Пётр.

Песок в часах истёк, и я объяснила: воздух в карете — тоже седок, только грузный; при разгоне он, как и мы, подаётся назад, сбивается позади плотнее, и лёгкому пламени остаётся податься вперёд, где просторнее, где воздух реже.

— Позвольте, это надобно проверить, — Роман Алексеевич загорелся, как гимназист. — Марья! Едем завтра кататься со свечой. Если Александра Николаевна права, я… я съем свой цилиндр.

— Готовьте горчицу, князь, — посоветовала я под общий хохот.

Второй вопрос: отчего зимой окна замерзают узорами снизу вверх, а не сверху вниз, — разгадала, ко всеобщему изумлению, Наталья Кирилловна, и фант, шёлковую закладку, приняла так, будто это орден.

А потом Маша раскрыла свою нотную папку, и я села за рояль.

Мы сговорились ещё на той неделе: она услышала у меня две «приснившиеся» песни, загорелась и выпросила слова, чтобы выучить. Голос у Маши был поставленный, тёплое меццо.

Я заиграла, и Маша запела о пустых часах ожидания, о листве в облетевших садах, о людях, спешащих мимо по своим делам, — и о нежности, которой некому выказать. Пётр сидел в стороне, у книжного шкафа, и всё время, страшно меня смущая, пристально на меня смотрел, будто в комнате больше никого и не было…