Книга Соперники по любви, страница 63 – Диана Эванс

— Еще! Еще давай!

Мы играем почти час. Я кидаю мячи, Рауль учит Матвея правильно стоять, бить, правильно дышать. Матвей слушает внимательно, открыв рот, и запоминает каждое слово. Я вижу, как он меняется — становится серьезнее, собраннее, как на корте. В нем просыпается то, что было во мне в его возрасте — страсть к игре, желание победить, любовь к теннису.

— У него талант, — говорит Рауль, когда Матвей убегает за мячом. — Настоящий. Я таких детей редко видел.

— Я знаю, — говорю я. — Он твой сын.

Рауль смотрит на меня и в его глазах столько благодарности, что я чувствую, как она передается мне.

— Спасибо, — говорит он тихо. — За него. За то, что ты меня не лишила этого.

— Я боялась, что лишу, — признаюсь я. — Боялась, что ты никогда не узнаешь.

— Но я узнал. — Он берет меня за руку. — И теперь я здесь и я никуда не уйду.

Матвей возвращается с мячом, весь красный, счастливый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Папа, давай еще! Я хочу научиться бить, как ты!

— Ты будешь бить лучше меня, — говорит Рауль. — Но для этого надо тренироваться каждый день.

— Каждый день? — Матвей задумывается. — А в воскресенье?

— И в воскресенье.

— А в понедельник, когда я в садик?

— И в понедельник, после садика.

— А ночью?

— Ночью надо спать, — смеется Рауль. — Чтобы сил набираться.

— Хорошо, — вздыхает Матвей. — Я буду спать. Немножко.

Я смотрю на них и чувствую, как тепло разливается по всему телу. Это счастье. Простое и такое настоящее. Такое, за которое не нужны трофеи и титулы.

Мы играем еще полчаса, а потом я замечаю странный блеск в кустах у забора. Маленький, но настойчивый. Я присматриваюсь, и у меня холодеет внутри.

Камера.

Кто-то снимает нас из-за забора. Скрытая камера.

— Рауль, — говорю я тихо, чтобы Матвей не слышал. — Не оборачивайся. Нас снимают.

Он замирает на секунду, потом его лицо становится жестким. Я вижу, как он сжимает ракетку, как напрягаются мышцы на шее, как желваки ходят на скулах.

— Матвей, — говорит он спокойно, хотя я чувствую, как внутри него закипает ярость. — Иди к маме. Мы сейчас закончим.

— Но я еще хочу! — Матвей надувает губы.

— Потом, сынок, обещаю. Иди.

Я беру Матвея за руку и отвожу к дому. Оборачиваюсь и вижу, как Рауль идет к забору — быстрым, тяжелым шагом, и я знаю это его движение, я видела его на корте, когда он шел к судье после несправедливого решения. Ничего хорошего это не предвещает.

— Рауль, — кричу я. — Не надо.

Но он не слушает. Он доходит до забора, перепрыгивает его и я слышу крик, испанские ругательства, шум борьбы, треск.

Матвей смотрит на меня испуганными глазами.

— Мама, что там? Папа дерется?

— Нет, малыш, — говорю я, прижимая его к себе. — Папа просто... разбирается с плохим человеком. Все хорошо. Иди в дом, к бабушке.

Я передаю Матвея маме, которая уже выбежала на крыльцо и бегу к забору.

Рауль стоит, держа за шиворот какого-то мужчину — лысого, в серой куртке, с камерой, которая валяется на земле разбитая.

— Ты кто? — рычит Рауль. — Кто тебя послал?

— Я... я просто... — мужчина пытается вырваться, но Рауль держит крепко.

— Ты снимал моего сына. Моего маленького сына. Ты понимаешь, что это такое?

Я подхожу ближе, беру Рауля за руку.

— Отпусти его, — говорю тихо. — Не надо. Он не стоит того.

— Он снимал Матвея, — Рауль смотрит на меня, и в его глазах — боль и ярость. — Он снимал нашего сына без разрешения. Какой-то чертов папарацци.