Книга Игры судьбы, страница 37 – Любовь Матвеева

Когда вырос, стал так же, как отец, охотником и рыбаком. Работал на двух работах – сварщиком и шофёром. Была у нас старенькая машина, и он везде успевал. Правда, не хотел жениться, равнодушен был к женщинам. Жить бы нам с ним вдвоём, да радоваться. И вдруг в 1993 году он неожиданно умирает. Как это называется – ахвар, ухварт сердца. Как вы сказали? Да, инфаркт…

На мясокомбинате я проработала 35 лет и два дня, стахановка. Сколько любовников было? Не любила никого! Ещё, правда, два раза выходила замуж, да уж такого, как Гриша, больше не нашла. Ещё один деревенский, свой, когда жена

умерла, приходил свататься – а зачем я пойду, когда у меня свой муж хороший был, прямо золотой человек! Сейчас мне 88 лет, пожить ещё хочется – смотри, какая

квартира хорошая! Только бы мне девчонку какую на квартиру взять хорошую, и котёнка. На днях хотела во дворе кошку поймать, да разве её поймаешь?

Вот так и живу – ни богу свечка, ни чёрту кочерга…

Воспоминания Н. Г. Катенёвой, 1911 г.р.

Корни наши – на Дону, мы из казаков, но я про это почти ничего не знаю, родители всё скрывали. А помнить себя начинаю уже в селе Боголюбове, под Петропавловском. Когда мама, Черникова Анна Андреевна, умерла в 1918-м году на сорок втором году жизни от чахотки, мне было четыре года. Детей у нас в семье было много – Ксенофонт, Иван, Севастьян, Осип, Арсений, Зоя, две Анны и я. После смерти мамы бездетная семья сельских учителей сильно просила меня, младшую, у отца, но он не отдал. Из самого раннего детства помню, что мне очень нравилось расцарапывать ему лицо. Сосуды у него находились близко, начинала идти кровь, меня это забавляло, а отец всё

терпел. Старшие дети уже жили отдельно, самостоятельно. Из подростков оставались только Осип, Арсений, Зоя и я, самая маленькая.

Меня отдали в семью брата Севастьяна, только он повторит родительский подвиг – у него родится десять детей. Жена его, Анисья Яковлевна (отец – Жигульский Яков Ионыч) была золотой человек! И несчастный. Каждый год она рожала детей, но большинство умирали – легко ли хоронить детей? Выросли только Вася, Валя и Оля, я у них воспитывалась до двадцати трёх лет. Пока была маленькая, нянчила младших детей, пасла гусят, выполняла посильную работу по дому и на огороде. Когда в праздники звонил церковный колокол, тётя Анисья

посылала нас, детей, в церковь, помолиться. Мы отстаивали всю службу, а когда возвращались, на столе нас уже ждало угощение: варёное мясо, картошка, сдобные калачики, блины, еды хватало на всех.

Когда наступало тепло, закрывали дом на замок и на всё лето отправлялись на пашню. Там у нас в лесу домик стоял, а как хлеб уберём – снова возвращались домой. На огородах выращивали всю мелочь, запасали на зиму, хранили в погребах. Лёд, запасённый с зимы, сохранялся в погребе всё лето.

От времени Октябрьской революции память сохранила одну картину. Как-то я вышла во двор, а там мёртвые люди лежат, наши односельчане, мужчины, человек десять, все голые. Белые или красные – не знаю, ведь мне было лет пять. В том же году мобилизовали моих братьев, Ксенофонта и Ивана. Больше мы их не видели. У Ивана к тому времени был четырёхлетний сынишка Вася, а Ксенофонт ещё не был женат.