Книга Сон в летнюю ночь, страница 67 – Анна Корнова

— По-польски фортка — дверка, — Слеповран задумчиво смотрел на Викторию, — створка, про какую ты сказываешь, называют во Франции васисдас. Звучит для слуха приятно, но мне твоя форточка больше по нраву. Кстати, я сказывал тебе, что в Польше есть шляхтичи Соболевские. Возможно, они дальняя родня мне. Оттого, верно, и нравится польская речь.

— Так ведь, васисдас — это же по-немецки, — Виктория не была сильна в европейских языках, но фильмы про войну в детстве, случалось, смотрела.

— Вот не пойму, душенька, ведомо тебе многое, — Роман Матвеевич пристально посмотрел на Вику, — а притворяешься недоумком. Что за надобность?

Виктория давно привыкла к подобным вопросам Слеповрана и ничего не ответила, тем более что вспомнила: васидасом во дворце почему-то называли вентиляционное окошко над винтовой лестницей. Что за язык в этом восемнадцатом веке!

— О чем тебе Эрнст Миних на куртаге давеча нашёптывал?

Ну, началось! Вика обреченно вздохнула: она знала, что это не ревность, хотя к белокурому Эрнсту Миниху не грех и поревновать — Эрнст удивительно на Егора Крида похож, такой же няшный. Но Слеповран вечно мозги своими дознаниями выклёвывает, чего-то вынюхивает, каких-то подвохов ждёт.

— Я уже не помню какую ерунду нёс. Спрашивал, как называется самец божьей коровки.

— И как же?

— Почём я знаю. Мне оно не упало.

— А что тебе упало? Небось, Миниху чего-то посулила? — Роман Матвеевич хитро прищурился. — То-то Миних дюже весёло плясал.

— Он по жизни радостный. Я таких счастливых видела только в рекламе шоколада.

— Ох, любишь ты путано изъясняться. А чего ты, душенька, покраснела? — голос князя стал мягким, вкрадчивым.

— Ром, жарко у тебя.

— Сейчас ещё жарче будет, — Слеповран притянул Вику к себе. — Ты рубаху-то сними, чтоб не париться.

Куранты торжественно отсчитывали четверть часа, полчаса… Откинувшись назад, изогнувшись всем телом, Вика издавала стоны восторга, а язык и губы Слеповрана ласкали все волшебные точки её тела, разжигая жар внутри. Когда объятия разомкнулись, Вика потянулась и, обнажённая, прошлась по комнате. На полу валялась в спешке сорванная и в пылу страсти разорванная нижняя сорочка. «Надо же было придумать настолько противозачаточное бельё, чтоб с таким трудом снималось!» — в который раз за год подумала Виктория, взглянув на брошенный посреди спальни кружевной батист. Оставаться голой не хотелось, но надевать эти сложносочиненные одежды Вика не собиралась: и долго, и в доме жарко — тем более, судя по глазам Слеповрана, вскоре вновь придётся всю эту многоярусную конструкцию с себя снимать.

— Ром, дай чем прикрыться.

— Так ходи. На тебя, нагую, смотреть — глаза радуются.

— Да я вижу, не только глаза…

И вновь сплетались тела, подчиняясь единому ритму, и вновь слышалось прерывистое дыхание и сладострастные стоны, и вновь наслаждение уносило их… Время потеряло смысл — часы бежали быстрее минут.

— Ром, ну, дай какой-нибудь халат поносить. У тебя же, как у персидского шаха, их больше, чем дофига. Каждый раз в новом кофе пьёшь.

— Сил нет Сеньку звать. Сходи сама в гардеробную.

— Голой по дому?

— Ой, как ты вдруг застыдилась! Да никто твою наготу не увидит, скромница моя. Все внизу в людской. На втором этаже токмо мы.

Вика шла по галерее комнат. В дрожащем свете, отбрасываемом свечой, с портретов на неё строго смотрели какие-то важные господа. Слеповран рассказывал ей про некоторых, имена называл, но она не запомнила, и так чересчур много информации получила в этом восемнадцатом веке — мозг плавится.