Книга Сильная и независимая, страница 41 – Юлия Резник

Переворачиваюсь на не пострадавший бок. По счастью, именно с этой стороны расположены окна. А из них… Из них, да, открывается совершенно потрясающий вид. Но у меня перед глазами стоит побледневшая физиономия Наумова, когда он пришел на мой зов и понял, что случилось. Может, он крови боится? Или же мне просто показалось, что его реакция была какой-то уж слишком бурной? Ведь… Ну сколько там его ступор длился? Секунду? Две? Да, скорее всего, показалось. Или же он просто не ожидал увидеть меня полуголой.

Ой, Юля, чего он там не видел! Ты, конечно, хороша, тут никто не спорит, но такого сиськами не удивить. Да ты, вроде как, к этому и не стремилась.

Точно! На кой оно мне?

Вот именно.

Просто он меня спас, и я… неизбежно этим прониклась. Теперь вот, лежу, внемлю его резкому голосу… Додумываю, чего нет. Смешно.

Кажется, хлопает дверь. Мой врач уходит? До звона в ушах вслушиваюсь в тишину. Шаги? О, да. И они приближаются. Что бы это значило? Может, мне дан шанс поблагодарить Наумова за все, что он для меня сделал? Ну, или принести извинения за хаос, что я внесла в его жизнь. Ясно же, что не так он хотел провести этот вечер.

Звук шагов выкручивается на максимум и стихает. Почему он молчит? Неужто думает, что я сплю?

Плавно перекатываюсь на спину и, опираясь на локоть, осторожно приподнимаюсь.

— Я не сплю. Заходите, — выпаливаю прежде, чем понимаю, насколько нелепо и, возможно, даже неуместно звучит мое приглашение.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — отвечаю, стараясь не выдать легкую неуверенность в моем голосе.

— Температуры нет? Павел Николаевич сказал, что может подняться.

— Вроде обошлось.

Лишь после этих слов Наумов отталкивается от стены и делает шаг к кровати. Невольно отмечаю, что ступает он тяжелее обычного. Как будто окончательно выдохся, или… крепко выпил. Да ладно! С чего бы вдруг? И сколько, учитывая его впечатляющие габариты, он вообще должен принять на грудь, чтобы вот так поплыть?

Пока я отчаянно соображаю, что происходит, Наумов садится рядышком и касается широкой ладонью моего покрытого нервной испариной лба. В другой руке он держит стакан с виски.

— И правда. Ты не горячая.

— Ну, это же хорошо? — настороженно кошусь на стакан.

— Да. — Наумов потирает шею лапищей. — Хорошо…

И что теперь? Почему он не уходит?

— Я должна извиниться…

— За что?

— За доставленные неудобства.

— А, это… Пустяки. Выпить хочешь?

Еще? Он шутит?

— Мне, наверное, нельзя — я же приняла антибиотики.

Наумов кивает и, не отводя взгляда, делает глоток. Очень странные меня охватывают в этот момент ощущения. Очень… Я же взрослая, состоявшаяся, повидавшая много всякого тетка. А рядом с ним весь мой опыт превращается в пыль. Я чувствую себя сбитой с толку, совершенно неискушенной девочкой.

— М-м-м…

— Слушайте, — нервничаю я, — Наум Наумыч, у вас все хорошо?

— А? Да-а-а. Да. Более чем. Так, просто вспомнилось.

— Вспомнилось? — теряюсь. — Что-то неприятное, да?

Наумов поднимается, но вопреки моим предположениям, не собирается уходить. Вместо этого он медленно шагает к окну, заслоняя своей медвежьей спиной проникающий сквозь стекло свет.

— Просто струхнул, что опять не успею. Только свыкся с мыслью, что обошлось, а тут кровища…

Я висну, не совсем понимая, за какую фразу мне уцепиться. Что главное в его словах, что второстепенное — совершенно ведь непонятно. Зато абсолютно ясно, что никто не даст мне другого шанса разобраться.