Книга Титановый король, страница 86 – Юлия Резник

— Полагаю, это зависит от того, насколько вы не посторонние с вашим сыном.

Вакуленко-старший так знакомо стискивает челюсти, так знакомо хмурится и проводит ладонью ото лба к макушке, что у меня запинается сердце.

— Значит, это вы ему помогли восстановиться в университете? А я все гадал.

— Понимаю. Я тоже гадала, почему вы не сделали этого сами. И почему он вообще отчислился.

— Вам дословно? – хмыкает Вакуленко.

— Можно в общих чертах, – пожимаю плечами я.

— Федя сказал, что вынужден работать, дабы прокормить семью. Семью… ага, как же. Пацанов, которых эта его… непонятно от кого нагуляла. Вот как чувствовал я, что добром это не кончится! А теперь еще вы…

— Тоже не очень-то подходящая для него спутница?

— А он сам как считает?

Шах и мат. Вакуленко не дурак, сумел соединить концы с концами.

— Спросите у него. Ах да… Я забыла. Вы же не общаетесь. – Я тоже могу быть стервой. – Может, тогда хоть у меня спросите, как он? Нет? – сгребаю сумочку и шагаю от стола прочь.

— И… как же? – звучит за спиной приглушенный сомнением голос.

Я останавливаюсь. Не могу объяснить, почему мне кажется таким важным помирить Феда с отцом. Может быть, я надеюсь, что так, по капельке, и в его душу вернется мир?

— Он усыновил мальчиков. Вы знали?

— Нет.

— Они отличные ребята. Данил и Никита. А Фед самый лучший отец из всех, с кем мне доводилось сталкиваться. Поскольку это во многом и ваша заслуга тоже…

— Я ничего не сделал! – перебивает меня Вакуленко.

— Вы сделали больше, чем думаете, став для Феда ролевой моделью или, если хотите, примером. С кого бы еще восемнадцатилетний мальчик мог его взять?

Алексей Михайлович прячет лицо в широкой ладони хирурга, загрубевшей от септиков и постоянных моек. Его массивные плечи опускаются вниз, а сам он будто становится меньше.

— Я не знаю. Мне кажется, уже поздно…

Я только могу представить, как ему, наломавшему столько дров в глупой попытке навязать свою правду сыну, тяжело пойти на попятный.

— Уверена, что Федор тоже так думает.

— Тогда… – Вакуленко как будто теряется: – Что же вы мне предлагаете? Я не понимаю…

— Попробуйте принять мальчиков. Уверена, за это Федор многое вам простит.

Федор

— Так, все... Расходимся по койкам, ребята.

— Ну, можно еще чуть-чуть? Дина обещала посмотреть с нами Тачки!

— Одиннадцатый час. Даже если она приедет прямо сейчас, вы все равно уснете задолго до титров. Все, без разговоров. Дуйте в ванную. И не забудьте вымыть уши.

— Это еще зачем? – бурчит мой старший.

— Чтобы лучше слышать, Никит. А то мне в последнее время приходится повторять буквально каждую свою просьбу.

Пацаны все-таки отправляются в душ, а я, чтобы не терять времени, принимаюсь расстилать им кровати. Сдергиваю дизайнерские покрывала, осторожно складываю, взбиваю по очереди подушки… Все машинально. Я делал это тысячи раз. С Лизой… И без нее, за исключением тех редких ночей, когда я до того напивался, что забывал даже о детях.

— Не вини себя. Ты просто очень переживал, – звучит в ушах ее любимый голос. Как хорошо все-таки, что у меня сохранились десятки видео с Лизой, которые мы с мальчишками пересматриваем, чтобы его не забыть. Это кажется мне самым страшным – однажды его не вспомнить. Я сглатываю, возвращаю подушку на место и веду пальцами по Лизиному лицу, улыбающемуся мне с фотографии. Не буду врать, перед тем как поставить ее на тумбочке в спальне сыновей, я некоторое время колебался. Откуда мне знать, насколько уместно расставлять фотографии одной женщины в доме другой? А потом плюнул на все. И водрузил Лизин портрет на самое видное место. Дина, кстати, на этот счет никаких претензий мне предъявлять не стала. Она вообще не предъявляет претензий. Даже ее «В следующий раз я хотела бы кончить» вряд ли можно к ним отнести.