Книга Что, если?, страница 19 – Юлия Резник

— Ты ж говоришь, девчонка их ухаживаний не поощряет.

— Так, а толку?

— К работе парней у тебя есть вопросы?

— Нет.

— Ну и все, Коль. За что ты ее увольнять собрался? Прекращай, а то решу, что ты этой соплячке своего проеба простить не можешь.

— Я себе не могу простить, – парирует начбез, дергая уголком рта. С того вечера, как Имана проникла к Глухову в кабинет, Михалыч и впрямь потерял покой. Хотя вроде бы разобрал всю ситуацию по косточкам, каждый шаг девчонки во времени воспроизвел, чтоб понять, как такое вообще стало возможным, и провел работу над ошибками: установил еще пару камер на случай, если одна из них будет обнаружена и выведена из строя. Допросил Иману уже, наверное, раз сто. И смиренно схавал то, что Глухов лишил его премии за три месяца. Но так и не смог отпустить ситуацию.

Глухов подносит чашку к губам. Делает глоток.

— Боец, у нас сегодня стрельбы, так? Вот и дуй к инструктору. Тебя там наверняка заждались. А если судьба пса тебе не дает покоя, то забери его себе, какие вопросы?

— Некуда мне забрать.

— Ну, это не мои проблемы. Все. Шуруй. Отрабатываем огонь по движущимся целям.

— Было бы что отрабатывать, – шепчет Имана, устремляясь к тиру.

— Что ты сказала?! – сатанеет Михалыч, ее услышав. – Что значит – нечего? Ты у нас что, до хера меткая?

Глухов качает головой. Как-то раньше за Михалычем не наблюдалось подобного самодурства. И заносчивости. Не может он пережить то, что так сплоховал. Знает, что за такое, по-хорошему, увольняют. Вот и загоняется. Слухи в их среде распространяются быстро. Создаваемая годами работы репутация схлопывается в один миг. Это объясняет, почему старый вояка на взводе, да только никак его не оправдывает.

— Что замолчала?

— А что сказать? Мои результаты есть в личном деле.

— В личном деле можно что угодно нарисовать!

— Думаете, мне подтасовали данные?

— Скажем так, твои результаты вызывают сомнение.

Имана кивает. Опускает взгляд к носам ботинок. Перекатывается на пятки.

— Серьезное обвинение.

Сейчас в девчонке с улицы гораздо больше достоинства, чем во взрослом состоявшемся мужике. В офицере. Пусть и отставном. В какой-то момент Михалыч и сам это понимает. Не в силах смотреть на Иману, которую не по делу приложил, виновато отводит взгляд:

— Извинюсь, если ошибся.

— Что мне ваши извинения?

— Ты сначала результат подтверди!

— Подтвержу. И улучшу. А в качестве извинений вы позволите мне забрать пса.

Михалыч, пораженный наглостью девки, глядит на нее, открыв рот. А та как ни в чем не бывало поворачивается к нему тылом и уходит.

— Мечтай! – оставляет за собой последнее слово начбез. Звучит это не очень-то убедительно. Особенно потому, что Имана, так и не обернувшись, парирует:

— Щенок. Мужчина вы или как?

У Михалыча едва дым из ушей не валит, когда Герман присоединяется к нему на террасе.

— Че, сделала тебя девица, Коля? – хмыкает Глухов.

— Ты слышал, да?

— Слышал-слышал. Чего стоишь? Иди. А то потом скажешь, что она и тут смухлевала. – Герман допивает остатки кофе. Тот остыл и горчит больше обычного.

— А что еще мне думать? Ты где-нибудь встречал такие результаты, как ей в деле намалевали? Ясно же – липа.

— Так почему ты еще здесь? – подначивает Глухов. – Иди и убедись в своей правоте.

— Я не пойму, ты что думаешь – она стопроцентный результат мне сейчас выдаст?! Да у Сухарева выше девяноста восьми никогда не было, а он мой лучший боец.