Книга За тобой, страница 89 – Юлия Резник

— Прости меня.

— За что? — всхлипнула Бэлла.

— За идиотскую реакцию. За эти недели порознь. Их не должно было быть. И больше не будет. Ни дня. Всё, Бэлла, хватит. Мы поженимся.

У неё голова шла кругом! Ещё совсем недавно о таком Бэлла не могла даже мечтать, тоскуя о нём, воя в пропитанную ароматами кедров и оливы подушку.

— Нет. Я не могу. Сначала… — выдохнула, — …сначала я должна рассказать тебе о своей жизни. Так будет правильно.

За два месяца, что они были вместе, Бэлла несколько раз пыталась. Но… Вы хотя бы представляете, как нелегко рассказать человеку, которого любишь, которым восхищаешься и которого всем естеством желаешь, что долгие-долгие годы ты была… нет, не шлюхой даже. Гораздо, гораздо хуже. Как рассказать такому мужчине, как тебя опускали, били, как перестать испытывать чёртову вину за то, в чём твоей вины не было?! Господи, это просто невозможно! Не-ре-аль-но. Как? У вас есть рецепт? Подскажите! Её от одной только мысли начинало колотить. А слова, так и не высказанные слова, острыми краями рвали ей глотку. Во рту ощущался металлический вкус крови, и казалось, ещё немного — она ей захлебнется.

— Тш-ш-ш. Нет. Послушай, тебе не нужно ничего говорить! — Давид встряхнул Бэллу за руки. Обхватил голову, взглядом приказывая охватившей её панике отвалить. — Я всё знаю! Ты меня слышишь, Бэлла? Я всё знаю…

Да, да. Она слышала. Звук доносился как будто сквозь воду, кубометры… кубометры воды.

Это правда? Это, мать его, правда? Но… как? Откуда? И точно ли он всё знает, если всё ещё здесь, рядом?.. Нет. Не может такого быть.

— Вряд ли.

— Я всё знаю. — Гройсман упрямо стоял на своём. Играл желваками, едва сдерживая ярость, сипел, может быть, проникнувшись ее болью и не имеющий возможность хоть что-то изменить. Сильным людям смиренье всегда труднее всего даётся. — Я был там. Я был с тобой в Пакистане. Ты просто не помнишь.

Был?! Почему-то первым делом Бэлла подумала, что Давид был с ней как клиент. И от этого она пришла в такой дикий ужас, что забилась в его руках, захрипела в агонии. Но он удержал. Не дал вырваться ни ей самой, ни ломающей кости боли.

— Я же врач, Бэлла. Был, по крайней мере. Ну же, вспоминай!

И всё. Она обмякла. Повисла на нём, как птица, сломавшая крылья. Врач… Врачи… Их по возвращении домой было столько, что она забыла того самого, первого, которого к ней прислали ещё в Пакистане. Он оказывал ей первую помощь, да… А теперь вспомнила. В выворачивающих душу, кромсающих нервы деталях.

Это сейчас он наполовину седой (может, её случай, кстати, тому поспособствовал), а тогда он был чёрным-чёрным. И заросшим, как моджахед. А у неё мужики такой масти ничего, кроме страха, кроме лютой ненависти не вызывали. Теперь-то понятно, что ему просто некогда было бриться, а тогда у неё был разрыв шаблона. Его глубокий успокаивающий голос и нежные пальцы — на контрасте со всем другим, что ей довелось пережить.

— Сейчас я уколю анестезию. Разговаривай со мной, хорошо?

— Зачем?

— Так надо. Расскажи что-нибудь.

— Рассказать? Доктор любит ужасы? — Бэлла оскалилась, демонстрируя отсутствие парочки зубов, вместо которых потом вставит импланты.

— Не обольщайся. Твои ужасы меня вряд ли напугают. Не забывай, я видел их результат.

Даже под усиливающимся воздействием наркоза Бэлла уловила мрачные нотки в его голосе. Снова хохотнула, скрывая за смехом собственную дичайшую растерянность. Её тысячу лет никто не жалел, и никто ей не сочувствовал. Кроме желторотого спецназовца, вытащившего её на волю, и вот теперь — проверяющего подключенную к ней капельницу врача. И почему-то (кто знает, может, Бэлле захотелось произвести на него впечатление?) она стала рассказывать… Обо всех ужасах, да. Теперь-то, конечно, было не вспомнить, как долго она говорила перед тем, как отключиться, и насколько связно, но…