Книга За тобой, страница 80 – Юлия Резник

— Все уже собрались?

— Ждут только вас.

Бэлла прошла через приёмную к небольшой переговорной. Свет, льющийся из узкого, вытянувшегося от пола до потолка окна ослеплял.

— Добрый день, господа, — поздоровалась Бэлла и зажмурилась, чтобы избавиться от бледно-желтых пятен перед глазами.

— Добрый, — стукнул ладонями по столу Богданов. — Присаживайся, Бэлла Георгиевна.

Зрение, наконец, восстановилось. Бэлла повернулась, чтобы обойти стол, и… застыла, чувствуя, как ужас вколачивает её в пол.

— Познакомьтесь. Гройсман Давид Ефимович. Собственно, он и разработал программу, в которой предстоит поучаствовать твоим девочкам.

Бэлла вскинулась:

— У меня нет девочек.

— Да-да, я в курсе. Главное, что связи остались, — усмехнулся Первый. — Нам они понадобятся сегодня как никогда. Давид Ефимович, наша… эм… палочка-выручалочка — Бэлла Георгиевна…

Рука Гройсмана, лежащая поверх каких-то бумаг на столе, сжалась в кулак. Бэлла сглотнула, бросила на него умоляющий взгляд, который кричал: «Нет, нет, пожалуйста, не надо… дай мне всё объяснить! Ты же ни черта не знаешь, не понимаешь… Не суди меня!»

— Бэлла Георгиевна.

— Давид… — выдохнула она, и всё — спазм перехватил горло, а Богданов подумал, что она просто забыла отчество, и так буднично, так ненормально буднично повторил:

— Ефимович.

— Д-да, конечно. Давид Ефимович.

Пальцы скользнули по его окаменевшей спине прежде, чем Давид, нервно дернув плечом, сбросил с себя её руку. И этим он ей всё сказал и все по местам расставил. Вызывая лютую злость. На то, что всё у нее вот так… Но тем самым прибавляя силы выстоять назло обстоятельствам.

— Теперь мы можем начать? — голосом, от которого у неё выступили мурашки на коже, поинтересовался Гройсман.

— Бэлла, ау!

— Родион? — растерянно хлопнула ресницами Бэлла. Впрочем, её удивление не имело под собой оснований. Логично же было предположить, что человек, финансирующий программу, тоже будет на совещании.

— «Родион»? Ты что, заболела? Куда делся «Родик»?

Она попыталась улыбнуться, но не смогла. И снова бросила полный отчаяния взгляд на сидящего чуть в стороне Гройсмана.

Пожалуйста, Давид, посмотри на меня! Пожалуйста, лю-би-мый, не делай спешных выводов. Пожалуйста, дай мне объяснить. Может, ты поймёшь, если выслушаешь, почему моя жизнь сложилась так по-собачьи. По-жа-луй-ста.

— И всё же я начну, — процедил Давид. — Первое, что нам всем стоит усвоить — речь не о проституции.

Ну конечно. Что он мог ещё подумать и что сказать? Прежняя Бэлла бы непременно в этом месте огрызнулась. Бэлла нынешняя сильнее вжалась в стул, до боли впившись в сиденье пальцами.

— Думаю, это понимают все присутствующие, — заметил Родион-старший.

— Надеюсь. Так вот, что касается основных моментов… Суррогату, кем бы он ни был, — холодный взгляд Давида прошёлся по лицу Бэллы, — нужно понимать, что в связке «он-партнёр» немаловажная роль отводится консультациям с психотерапевтом… У ваших… эм… сотрудниц… с этим не возникнет проблем?

А ведь он не собирался её щадить. Бэлла ещё сильней сжала пальцы:

— Мои бывшие сотрудницы… — слово «бывшие» Бэлла отдельным образом подчеркнула, — …профессионалы своего дела.

— Ну, если вы так говорите…

Нет, он не мог этого предположить. Всех его мозгов не хватило бы, чтобы додуматься до такого. Даже когда Любка назвала Бэллу шлюхой… точнее, почти назвала, — договорить-то он ей не позволил, так вот даже тогда он не счел нужным соотнести это слово с его прямым, так сказать, значением. Думал, мало ли… Может и впрямь у Бэллы богатые любовники были. До него… Ещё до него! Любке же, как и любой бабе, сгустить краски — раз плюнуть. Приукрасить всё, масштабировать. Роль банальной содержанки раздуть до роли чуть ли не плечевой, по-ду-ма-ешь… Кстати, насчет содержанки… У Бэллы ведь была и соответствующая внешность, и лоск. Он не мог представить (потому как это взрывало его мозг), но вполне мог поверить, что это правда. И даже смириться с этим. Но то, что он узнал на самом деле, за секунду до того, как ему пришлось взять слово и связно, вдумчиво о чём-то говорить, было… выше его понимая. Намного больше того, что он мог оправдать. Или простить. Или с чем он бы мог смириться. Он не понимал, застыв в каком-то диком ужасе, не понимал, как такое вообще возможно. Его девочка… Чистенькая такая, ранимая, трогательная. Как она могла?