Книга Близкие люди, страница 41 – Юлия Резник

— Мам, я никогда не смогу туда вернуться, – осторожно заметила Лиза.

— А я не прошу туда! Я домой тебя вернуться прошу.

Так Лизе дали понять, что её дом все еще рядом с мамой и папой. А не где-то еще. Где ей стало невыносимо. Бесконечно расчувствовавшись, Лиза быстро привела себя в порядок, вызвала такси и поехала к родителям. А уже у двери пожалела, что опять поддалась эмоциям. Хотела трусливо сбежать, но мама, будто почувствовав это, открыла дверь еще до того, как в нее позвонили.

— Вы все-все знаете? – первым делом спросила Лиза, тревожно вглядываясь в родные глаза.

— Да. Людмила Борисовна нам рассказала.

— Ясно. А раз так, пожалуйста, мама, я не хочу муссировать эту тему. Не хочу слышать, какой Сережа козел, и так далее. Мне не нужна поддержка, выраженная в такой форме. Мне ни к чему жалость. Сложившуюся ситуацию лично я отпустила и не хочу, чтобы мне о ней хоть что-то напоминало. Лады?

Конечно, Лиза врала. Конечно, её мать отлично это понимала. Но, тем не менее, она сделала вид, будто поверила ей… Хорошая. Самая лучшая в мире мама.

— Да не вопрос! Приводи себя в чувство и дуй за стол. Там тебя уже заждались.

Лиза подумала, что речь идет об отце. Вымыла руки в ванной и без всякой задней мысли вошла в залитую светом кухню. А там и правда папа. А у него на руках… Данька. Чувствуя, как заходится сердце, Лиза, открыв рот, уставилась на мать. Вот уж от кого она вообще не ожидала такой подставы.

— Вы… Что? Вы… Зачем? – прошептала Лиза, то жадно ощупывая Даньку взглядом, то, напротив, отворачиваясь от него, чтобы не смотреть, как он тянет к ней свои ручки.

— Что мы?

— Зачем его взяли? Вы же были против! Вы же не хотели, чтобы я его усыновляла. А теперь что?!

— А теперь успокойся! – прикрикнула Елена Дмитриевна на Лизу. – Успокойся… и, хорошенько подумав, объясни… Ты этого ребенка усыновила?

— Да, но…

— А значит, никаких «но» быть не может! В первую очередь – это твой сын. А все остальное вторично. Мы тебя уважать перестанем, если ты теперь от него откажешься.

— Я не отказываюсь!

— А что ты делаешь?! Может быть, жалеешь себя? Нам запретила, а сама себя жалеешь?

У Лизы по щекам хлынули слезы. Да и самообладание матери держалось на волоске. У той тоже глаза были на мокром месте. Бедный отец, не привыкший к такому проявлению чувств, ерзал на табуретке. И Даньку гладил по голове. Размашистой заскорузлой от тяжелой работы ручищей.

— Это жестоко, мама. Это очень-очень жестоко.

— Может быть. Но потом, когда боль пройдет, ты мне спасибо скажешь. Нам… что мы не позволили тебе совершить ошибку, о которой ты наверняка пожалеешь.

— Я боюсь, что никогда не смогу его полюбить, – всхлипнула Лиза.

— Глупости! Ты уже его любишь. Ведь если бы не любила – разве стала бы так убиваться?

— Я не знаю, – прошептала Лиза, снимая с губ языком соленые капли.

— А ты возьми его. Просто возьми на руки, доча… – в разговор вмешался отец. Встал с табуретки и, прежде чем Лиза успела опомниться, сунул ей в руки Даньку. А тот ухватил ее за кофточку цепкими ручками. И во весь рот улыбнулся.

Лиза застонала. Запрокинула лицо к потолку, но, сколько бы ни моргала – слезы накатывались на глаза и выплескивались новым потоком скорби. В груди ворочалось и болело. В груди невыносимо пекло. То, что она не могла контролировать, вырывалось наружу, и казалось, не будет конца у этой агонии.