Книга Исключительно твой, страница 49 – Юлия Резник

Я как в дешевой мелодраме. Горький, совершенно неуместный в сложившихся обстоятельствах хохот срывается с губ. Пытаюсь его сглотнуть. И давлюсь им, давлюсь… Кашляю. Задыхаюсь…

— Все хорошо! Афина. Посмотри на меня! Все хорошо.

— Это из-за меня? Извини, я не хотела.

— Чушь! Ты-то тут при чем? Не надо. Слышишь? Перестань! Ну?

Дышу глубоко, медленно, чувствуя, как каждый вдох растекается холодком по глотке.

— Прости. Прости, мне уже лучше.

— Вот и славно. — Марат судорожно сжимает и разжимает пальцы. На сбитых костяшках кровь.

— Если ты закончил, жду тебя через пять минут у себя в кабинете, — тихим, бесконечно усталым голосом замечает Марат Арзасович. Он не скрывает своего разочарования. А Марат хоть и пытается, очень плохо маскирует боль, которое то ему причиняет. — Пойдем, Фариз, и прими, пожалуйста, мои искренние извинения за эту омерзительную сцену.

Марат не бросает меня, не устремляется за отцом следом, но… По правде мне от этого только хуже. Я чувствую себя так плохо, как, может быть, никогда еще до этого не чувствовала. Я же понимаю, как унизительно для него все происходящее. Не знаю, как… чем… каким органом я это улавливаю, ведь Марат никак не показывает мне своих истинных эмоций, но этого и не требуется. Я просто чувствую, что ему впервые в жизни стыдно перед отцом — его самым большим, может быть, единственным даже авторитетом. И ведь я тому виной стала. И как теперь принять эту мысль?

— Извини меня.

— За что?

— Я не знаю.

— Не знаешь, а прощения просишь. Брось. Коваленко нарвался и получил по заслугам.

Растерянно хлопаю ресницами. В голове миллион вопросов…

— Что значит — нарвался?

— Он тебя оскорбил.

Так я и думала. В смысле, подумала сейчас, не тогда… Будь иначе, я бы просто не допустила случившегося. Как? Дело третье. Важен сам факт. Раньше Коваленко вел себя намного более сдержанно и благоразумно. А теперь даже не знаю, куда его благоразумие подевалось. Сложно представить, что Марат стал бы его провоцировать. Он не из тех, кто бравирует своими победами. Тогда что же произошло за те несколько минут, что меня не было? Ничего ведь… Ничего не понятно!

— Не нужно было.

— Это я буду решать сам. — Голос Марата звучит твердо, даже предупреждающе. Неумолимо. Бескомпромиссно. Его решения — это те красные линии, за которые даже мне, похоже, ни при каких обстоятельствах нельзя заходить.

— Извини, — лепечу опять в какой-то странной истерике. — Тебе надо к отцу.

Марат отводит глаза. Оглядывается за спину.

— Да. Нужно. — И снова посмотрев на меня, добавляет твердо: — А тебе не нужно извиняться. Ты не виновата, что Коваленко — мудак.

— Но я все испортила, правда?

— Не ты.

Тоже твердо. Так, что не усомниться в сказанном. А я нет, чтоб этому порадоваться, цепляюсь совсем за другое. Не я, да… Но испортила! Тут даже Марат не берется спорить.

— Я тебя люблю…

— Я тебя тоже. — И улыбается, наконец, возвращая на какое-то время статичность нашему зашатавшемуся под ногами мирку.

Марат

Отец стоит у окна спиной ко мне. Плечи напряжены. Рука с обручальным кольцом распластана на стекле, голова свешена.

— Я всегда… Всегда тобою гордился. В тебе с малых лет было больше достоинства, чем во многих взрослых мужиках, которых я знал. Ты никогда не лгал, не заискивал перед взрослыми и не обижал маленьких. Когда ты захотел учиться в штатах, многие меня отговаривали тебя отпускать. Мол, мало ли… Парень у тебя молодой, а там искушения на каждом шагу. Но я был твердо уверен, что ты достаточно хорошо понимаешь, где черное, а где белое. И что никогда не подведешь моего доверия. Я был прав. За все время твоей учебы мы с мамой не получили ни одной жалобы… Ни одного замечания в твой адрес. Потом ты вернулся. И я специально поставил тебя на самую низкую должность. Признаться, думал, тут уж ты точно взбрыкнешь. А нет. Ты так замечательно вписался в наше дело, так быстро вник в самую его суть и продвинулся вверх по карьерной лестнице, что даже большие скептики вроде наших инвесторов вынуждены были признать — у меня растет достойный преемник. Так что же потом случилось?