Онлайн книга «Знак леопарда»
|
— Держу пари, она тебе понравилась! — улыбнулся Красовский. — Жаль, пропадет она с этим сахарным Антиноем! Знаешь, ее почему-то весьма разгневало, что Мансуров солгал ей по поводу поездки. Она была уверена, что тот ездил в Петербург. — Ты думаешь, он был не там? — Я запросил по телеграфу Феодосию. Ответ должен прийти завтра к полудню. Если его не было там, где он сказал, то мы прищучим этого Иосифа его же собственным враньем. Грек-официант принес им ужин. Саблин с аппетитом принялся за еду. Красовский не отставал от бравого пристава. Ему, в отличие от Вальки, повезло меньше. Лакриди ушел на неделю со шхуной в Балаклаву. В порт его ждали не раньше воскресенья. Разговор с матерью Дезирелли ничего не прояснил. Пожилая женщина была убита горем. О делах Леонида она знала немного. Последние годы он редко жил дома. Приходя из плавания, обычно останавливался в меблированных комнатах или гостиницах. По словам матери, он отправился в Западную Африку в ноябре. До этого усердно хлопотал о разрешении. Ради участия в экспедиции даже бросил службу на «Меркурии», хотя был ею доволен. Заплакав, она вспомнила, что у сына были какие-то бумаги и дневники, но дома их не нашли. По приезде Леонид жил дома вместе с семьей старшего брата. В июне ездил ненадолго в Ялту, а в августе — в Гельсингфорс. Но к кому и зачем — неизвестно. Общался он в основном с Лакриди. О Ларской и Мансурове мать Дезирелли ничего не знала. — Негусто! — хмыкнул Саблин, выслушав ответный рапорт адвоката. — Маловато, господин добровольный детектив! — Да уж, свет мой, Валентин Всеволодович, далеко нам до вас, профессионалов! — Конечно, и Лакриди может ничего не знать, — задумчиво протянул Саблин, — однако, если ниточка Мансурова оборвется, мы все равно должны найти новую. Будем искать! — Так точно, господин пристав! — гаркнул Красовский. — Будем! К их столику подкатился колобком грек Маврокордато — владелец ресторана. Наклонившись, он что-то прошептал Саблину. — Извини, Саша, приехал околоточный надзиратель Конопленко. Я только переговорю с ним. Пристав вслед за греком пошел через зал к выходу. «Валька, Валька! Фараон ты мой прекрасный! — думал Красовский, глядя вслед другу. — Сколько же ты хлебнул и сколько еще хлебнешь на своей собачьей службе!» Красовскому вспомнились многие статьи бойких борзописцев, бесчестивших и поносивших русскую полицию. Вспомнились брезгливые высказывания речистых либералов, усмешки чиновников, презрительные гримасы столичной аристократии в адрес полицейских. Слова «городовой», «урядник», «становой пристав» были для так называемой «передовой» общественности символами того самого заклейменного социал-демократической прессой «темного царства», которое во что бы то ни стало мечталось разрушить. Журналисты традиционно шельмовали полицию. Сопливые студенты и истеричные барышни жаждали револьвера, чтобы сделать трясущейся рукой выстрел в «столп проклятого самодержавия» и «пострадать за идею». А господа уголовники тихо посмеивались, покручивая франтоватые французские усики: пришили фараона — воздух чище! Образ полицейского — этакой медной «держиморды», пьяницы, лихоимца и труса — упорно в течение многих лет насаждался в российских умах. «Истинно, истинно говорю вам: не ведают, что творят. Это Саблин-то „держиморда“! Саблин, гимназический Дон Кихот, заступник слабых и маленьких, знавший наизусть Пушкина и Тютчева, блестяще окончивший курс университета русский мальчик, выбравший не тепленькое местечко в столичном департаменте, а службу на Кавказе. Саблин, рисковавший жизнью под пулями конокрадов, взявший в одиночку знаменитого Газиза — вора и убийцу, залившего кровью многие кабардинские и черкесские аулы. Эх, Россия!» |