Онлайн книга «Знак леопарда»
|
— А давно она выступает? — Около двух лет. Сейчас у нее новая программа: «Александрийские сны». Дионисии, великий Эрос. Иногда просто с ума сводит. Мимо них к эстраде прошли четверо молодых людей, одетых во фраки с вычурными кружевными жабо. Они тихо уселись за ближайший столик. — Видели? — дернул бритой щекой Дугин. — Мразь. Вьются вокруг Ларской, точно осы над медом. Она для них вроде Прекрасной Дамы. Декаденты гнилые! Красовский взглянул в ту сторону. Сидящие за столиком были весьма молоды. У троих гладкие напудренные лица, подкрашенные кармином губы, тонкие пальцы в перстнях. Но четвертый заинтересовал его. Склонив изящным движением небольшую головку, он нюхал белую лилию. Ворох влажных цветов рассыпался у него на коленях. Юноша напоминал мальчиков с полотен Караваджо. Темные волосы крупными локонами падали ему на плечи. Красовский запомнил матовую кожу, высокие брови, точеный нос и округлый девичий подбородок. — Господин Мансуров собственной персоной, — хмыкнул Дугин. — Отпрыск сахарозаводчика из Феодосии. Местный Прекрасный Иосиф. Сколько раз уж собирались проучить этого щенка! Таким, как он, позорно появляться в приличном обществе. Однажды ему уже набили морду, да, видно, мало! Мансуров лениво протянул цветок одному из спутников и обернулся, точно услышав последние слова Дугина. На мгновение их с Красовским взгляды встретились. Глаза у Мансурова были огромные, зеленые. Он слабо улыбнулся краешком подкрашенных губ. Горбун Лейба Берман заиграл бурное испанское фанданго. Ему аккомпанировали вышедшие на эстраду гитаристы в испанских костюмах. — Учить таких господ — занятие не для брезгливых. Что-то уже было в этом роде? — Недели три назад в этом зале ему дал по физиономии поклонник мадемуазель Моники. Говорят, колоритнейшая личность! Был в Африке, то ли у англичан, то ли у буров. Настоящий мужчина, не то что этот слизняк. Мансуров подкараулил его потом в вестибюле и замахнулся стилетом. Но африканец спустил его с лестницы, как паршивого котенка. С тех пор Мансурова здесь никто не видел. Видно, где-то пропадала его милость. И надо же, опять осчастливил «Северную гостиницу» своим присутствием! — Дугин ударил ладонью по скатерти. Фанданго кончилось. Среди оживленного гула Красовский вдруг услышал ломкий мальчишеский голос: — Соловушка, возьми, пожалуйста, цветы. Когда выйдет дама, брось их ей под ноги. Я хочу посмотреть, как она раздавит эти чистые лилии. Один из фрачников, носящий нежное имя Соловушка, поднялся из-за стола и подошел к самой эстраде. Упал занавес. Через минуту на его фоне появился некий господин и, сверкая золотой улыбкой, выкрикнул в загудевший зал: — Итак, господа! Я объявляю номер горячо любимой всеми нами несравненной мадемуазель Моники. «Сны Александрии» и божественная Моника Ларская!!! Зал взорвался аплодисментами и криками. Дугин, обернувшись к сцене, бурно аплодировал. Многие встали из-за своих столиков. Огни потухли. В тишине зазвучала далекая флейта. Когда открылся занавес, на темной сцене появилась одинокая хрупкая фигурка, закутанная в белое покрывало. Вечерний сумрак над теплым морем, Огни маяков на потемневшем небе[2], — в унисон флейте запел чистый женский голос. Красовский с удивлением прислушался: Запах вербены в конце пира, |