Книга Верь мне, страница 2 – Алёна Берндт

На работе как-то терпели его, похмельного и полупьяного. В цеху, в родной бригаде, прикрывали его, отправляли проспаться в подсобке, журили и тоже пытались помочь, но дружеские уговоры, увещевания и беседы не могли вытащить Сергея на свет.

Однажды утром он проснулся от того, что ему показалось, будто он умирает, и Сергей даже успел обрадоваться этому. Голова раскалывалась, обветренные губы ссохлись так, что, когда он разлепил их, треснули до крови.

Утро еще только началось, и их квартиру на пятом этаже пронизывали золотые солнечные нити рассветного солнца, в их свете плясали пылинки, и Сергей увидел, что рядом с ним на диване сидит Людмила, держа в руке запотевший стакан воды…

Её волосы, цвета спелой пшеницы, рассыпались по плечам, и солнечные нити вплетались в них, делая их золотыми. Белая рубашка на тонких бретельках была её самой любимой, а мелкие синие цветочки на ней как раз угадывали тон её глаз…

— Пить хочешь? — улыбнулась Люда, — Попей. И вставай, хватит уже валяться, на работу пора!

Сергей протянул свою руку и коснулся округлившегося животика жены, ему стало так хорошо! Ведь всё это — смерть жены и сына, крах его жизни — всё это всего лишь плохой сон! А вот сейчас он проснулся, и всё оказалось по-прежнему!

Холодный стакан коснулся его руки, и он проснулся. Нет, сном было то, что он увидел, а вот теперь он как раз и оказался в своей настоящей жизни… Стоя под прохладными струями душа, Сергей понял, что дальше так не может продолжаться, и что Люда приходила к нему, чтобы сказать именно это!

— Как это — уедешь? Зачем? Что ты придумал, ты здесь чуть не до смерти упился, спасибо, хоть ел что-то, силом кормили, — запричитала Меланья Фёдоровна, услышав решение зятя.

— Ты давай не дури, сынок! — сказал, нахмурив брови Николай Николаевич, — Ведь дочка у тебя растёт! При живом отце дело ли, девчонка сиротой останется!

Сергей сидел за большим дубовым столом, выскобленным Меланьей Фёдоровной добела, и опустив голову слушал, что говорят ему тесть и тёща. Своих родителей он давно уже схоронил, и теперь только они да Женька оставались его семьёй.

Только в том и была его главная боль — глядя на дочь он угадывал в ней черты жены, как и угадывал их в Людмилиной матери. Нет, не было в нём столько сил, чтобы видеть это ежедневно, и ежедневно вспоминать.

— Не могу я… простите, может не мужик я, а тряпка, но не могу! Может, потом легче будет, а пока — уеду я!

— Ну, а почему Волгоград-то? Зачем так далеко? И что Женьке скажешь? — Меланья Фёдоровна вытерла слёзы кончиком белой косынки.

— Женьке скажу правду — на время уеду, и когда вернусь не знаю. А Волгоград потому, что там завод есть наподобие нашего, на работу примут и общежитие дадут, я узнавал.

— Ой, Серёжа, Серёжа … что ж ты, как один там будешь, — заплакала тёща.

— Ладно мать, слёзы по живому человеку нечего лить! Что такого, уезжает, ну тоже горе! Соскучится там, да и обратно приедет! — прогудел Николай Николаевич, а сам тоже украдкой вытер повлажневшие глаза.

Так и уехал Сергей, попрощался с дочкой, обещая ей что как обустроится, обязательно её в гости позовёт.

— Приедешь с бабушкой, или с дедом, а то и вместе все! Там жарко, зимы почти не бывает, такой, как наша! — гладил он дочку по голове, — А ты тут пока за Лапкой смотри, она не привычная в своём-то доме жить да во дворе спать. Пригляди за ней, пока освоится.