Книга Палитра счастья, страница 201 – Оксана Сергеева

— Нет, не думаю… Я в этом просто уверен.

— Да, — довольно сказала она. Быстро развернулась и побежала домой.

— Привет!

— Привет, Эви!

— А ты сегодня заедешь ко мне? Я хотела тебя кое о чём попросить…

— Часа через два заеду. Что-то случилось?

— Да, точнее нет. Я хочу, чтобы ты свозил меня в «Лавку Художника». Мне самой тяжеловато будет.

— Хочешь купить материалы? — поинтересовался Даниэлл.

— Да, — сказала она, а внутри всё замерло.

Они попрощались, а в ушах так и стояло собственное «да». Сердце трепыхнулось и внутри стало тепло, даже горячо. Всего лишь «да», означавшее очередной переходный этап в жизни. Такой маленький этап. Она всего лишь хотела написать картину. Небольшую картину.

Сколько их уже было за такое короткое время! Этих этапов!

Сколько пережито эмоций!

И сколько ещё придётся пережить и перебороть в себе…

А сейчас всё снова по-другому. Боль не ушла, не отпустила её ни на минуту. Только притупилась, стала глухая, большая и объёмная. Она была всепоглощающая, как бы громко это не звучало. Заполнила её всю; отравила душу, а потому и колола уже не так остро, не так чувствительно в одно и то же место. Пришлось свыкнуться с ней, что она и сделала, изредка предаваясь приступам невыносимой тоски и одиночества.

Но это хорошо. Хорошо, что она стала чувствовать тоску и одиночество. Значит, потихоньку ожила. Стала снова чувствовать. Просто жить. Ощущения вернуться… и вернулись, но не всё. Многое ушло. Умерло в ней. Единственное, что держалось до последнего — это то самое… То из-за чего она была разорвана на неровные клочки. Разобрана на пазлы… Только многие из них потерялись и теперь картину не собрать в единое целое, а потому она просто теряла свой смысл. Эва постепенно собрала себя, склеила, но то самое осталось. Это то, что она испытывала к нему, несмотря ни на что. Эта проклятая любовь душила её; заставляла плакать; взращивала маленькую надежду, которую она сразу топила в собственных слезах, жалости к себе и обиде.

Лишая себя этой малюсенькой микроскопической надежды она снова жила в оцепенении. Иногда путаясь в днях и числах, ориентируясь на напоминание в телефоне о приёме у врача. Оцепенение и пустота; телевизор она не смотрела; радио не слушала. Поначалу не могла. Просто не могла постоянно натыкаться на романтические комедии о вселенской любви; не могла смотреть на объятья и поцелуи; не могла слушать и слышать песни о высоких чувствах. Всё это было невыносимо. Невыносимо жестоко для её израненного сердца, для её уставшего от страданий разума.

В этом больном оцепенении она могла бы и вовсе стать бестелым существом, без эмоций и ощущений, но нет. Её физическое состояние не позволяло этого. Она легко была бы просто оболочкой для органов, если бы не постоянная выворачивающая наизнанку тошнота и боли. Болело всё — и душа и тело. Она уже не разбиралась, что именно у неё болит и как с этим бороться. Только это напоминало ей, что она живой человек, а не мумия. Сегодня доктор устроила ей выволочку. Эва совсем не поправлялась, а худела на глазах, таяла, как снежинка. Покивав головой, Эва сунула все рекомендации в сумку, в самый дальний карман. Застегнула молнию и больше туда не заглядывала. А вернувшись домой, и сумку закинула подальше. Села на диван и, подтянув ноги, закутавшись в тёплый плед, предалась мыслям.