Книга Его другая, страница 40 – Элла Савицкая

Наверное, тогда, в тот злополучный день, когда случилось непоправимое.

Не знаю сколько длится этот момент моей слабости, но в какой-то момент слезы заканчиваются. Я больше не плачу, а просто сижу застывшим изваянием в объятиях Давида и пытаюсь справиться с происходящим. Его запах щекочет ноздри и выжигает легкие, но я не двигаюсь. Ещё хотя бы секундочку. Зажмуриваюсь, насыщая себя такой недозволенной близостью, потому что уверена, что больше подобного никогда не повторится.

И как бы я его ненавидела, сердце порхает бабочкой в груди и мечется из угла в угол, как заведенное. Потому что это ведь Давид. И он меня обнимает. Молча, вот уже сколько минут крепко держит в руках, а я слышу как хаотично и гулко бьется в груди его сердце. Сердце, которое мне до смерти хочется, чтобы стало моим.

Минута, две, три… Последний глубокий вдох, и я все же заставляю себя отстраниться. Руки, сжимающие меня секунду назад, разжимаются и опускаются на сиденье. Чувствую на себе пристальный взгляд, и таки осмеливаюсь взглянуть в напряженное лицо.

— Почему ты ничего не сказала? — протянув руку, Давид стирает с моей щеки остатки влаги, а меня в этот момент бьёт током.

Спешно отодвигаюсь и уже сама указательными пальцами прохожусь под глазами.

— Ты выбрал версию о том, что мне хочется гулять до утра. Я не стала её развеивать.

— Если бы ты объяснила, я бы не повёз тебя домой.

— Я просила. Но ты предпочел проигнорировать мою просьбу, ведь кто я такая? Всего лишь та, что способна зажиматься по углам с парнями.

Шумный выдох разносится по салону, а потом Давид заводит машину.

— Поедем ко мне, — ставит перед фактом, съезжая с тротуара. — Переночуешь с Мариам.

— Нет, не нужно. — запинаюсь, прежде, чем признаться, — Мариам не знает ни о чём, а я не хочу ей пока рассказывать.

Давид хмурится, но ехать не прекращает. Выруливает из моего двора на дорогу.

— Есть ещё где остановиться на ночь?

У бабушки? Нет, это совсем другой конец города, ночью гнать его туда мне совесть не позволит.

— Не знаю, может, — задумчиво лезу в сумку, отыскивая телефон. Родители Миши в курсе того, что происходит с моим отцом, потому что его мама раньше хорошо общалась с моей. Раньше, до того, как папа пошел по наклонной. Почему-то отношение Ирины Сергеевны ко мне стало холоднее с тех пор. — Возможно, у Мишки получится, я позвоню сейчас.

— У меня переночуешь, — грубо обрубает мой порыв Давид.

Я недоуменно вскидываю на него голову, так и не успев открыть контакты, но он на меня не смотрит. Руль крепко сжимает, всё внимание сосредоточено на дороге.

— Как это у тебя?

— Вот так.

— Но твои родители этого не поймут.

— Они не узнают.

Теперь хмурюсь я.

— В смысле? Оставишь меня в гараже до утра?

— Нет. Будешь спать в моей комнате.

Оля

Всю дорогу до дома мы едем, не проронив ни слова. Давид ни о чем не спрашивает, а я не спешу делиться. Возможно, он в шоке от увиденного, и уже жалеет о том, что предложил остаться у него, ну а я просто пытаюсь прийти в себя и успокоить бедное сердце, которое всю дорогу бьется быстрее, чем обычно.

В машине пахнет резким ароматом одеколона Тиграна Армановича, но даже он не перебивает запах, который въелся мне в кожу после того, как Давид обнимал меня. Он остался на воротнике куртки, и я, как настоящая токсикоманка, еду и дышу им.