Книга Моя императрица, страница 42 – Дейлор Смит, Николай Иванников

Лейб-медика я все так же нашел в его рабочем кабинете, разгромленном и обезображенном. Яков Фомич уже смотал у себя с шеи перерубленный кусок плети. След от нее остался порядочный, такой бывает у удавленников, когда их достают из петли. Думаю, еще немного, и господину Монсею пришел бы конец. Батур либо свернул бы ему шею добрым рывком, либо выволок бы из кабинета и столкнул бы вниз, не снимая с него плети. В обоих случаях исход был бы один: сломанная шея.

Яков Фомич не теленок, конечно, но это уже не имело бы никакого значения. Тайна «интересного положения» императрицы погибла бы вместе с ним.

Спрятав шпагу в ножны, я подбежал к сидящему на полу господину Монсею и помог ему поняться на ноги.

— Как вы, Яков Фомич? Все в порядке? Как ваша шея? Цела?

— Да цела шея, цела! — прохрипел лейб-медик. — Это был Батур, сукин сын, я признал его! Он один из людей светлейшего князя…

— С таким-то глазом трудно остаться неузнаваемым, — согласился я.

— Но зачем он вломился в мой дом? — морщась и растирая шею, спросил Яков Фомич. — Неужели от щедрот светлейшего так скудно живется, что его люди решаются на грабеж? Да я же его в порошок сотру!..

Тут Яков Фомич болезненно закашлялся. Потрогал пальцами горло.

— Взгляни, Алексей Федорович, не повредил ли он мне кадык? Больно так, сил нет…

Я пристально осмотрел его.

— Да, кажись, не повредил… Полоса только красная от плетки осталась. Но вам очень повезло, Яков Фомич. Еще немного — и поминальную пришлось бы заказывать! Только вот что я вам скажу: не о мести вам сейчас думать нужно, а о том, как жизнь свою спасать. И делать это следует немедленно, потому как уже через пару часов я за нее не дам и ломанного гроша.

Монсей в удивлении замер, а затем повернулся ко мне всем туловищем — потому, наверное, что крутить шеей ему пока что было весьма болезненно.

— Что ты имеешь в виду, камер-юнкер? — спросил он непонимающе. — Это же прыщ подлый, а я лейб-медик, я саму государыню врачую! И покойного императора врачевал!

— Никого врачевать вы больше не будете! — заявил я жестко.

Яков Фомич уставился на меня с вопросом в глазах. И должно быть, сперва хотел ответить мне что-то резкое, но увидел в моем взгляде нечто, что ему совсем не понравилось. И ничего не сказал. Лицо его вдруг потемнело.

— Если вам дорога ваша жизнь, и жизнь вашей супруги, которая в эту минуту плачет от страха под кроватью в вашей спальне, то вам надлежит немедленно покинуть Санкт-Петербург, Яков Фомич… Только сначала ответьте мне на один вопрос: кому еще, кроме графини Румянцевой, вы успели рассказать о беременности государыни Марии Николаевны?

— Так ведь… — начал было Яков Фомич, но резко замолчал. — Но я же… — продолжил он, однако снова смолк.

— Ну! — требовательно подстегнул его я.

Лейб-медик молитвенно сложил руки на груди.

— Ей-богу, из посторонних графиня была единственной! Я и не хотел ничего говорить, это случайно вышло! Проговорился без всякого злого умысла…

— Вы сказали «из посторонних», — эта оговорка Монсея не ускользнула от моего внимания. — Так скажите мне, кого в таком случае вы не считаете посторонним?

Яков Фомич пошатнулся, но придержался за край стола. Взял с него чудом уцелевший графин с водой, выдернул стеклянную пробку и сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка. С грохотом вернул на стол.