Книга Кровавая ассамблея, страница 55 – Дейлор Смит, Николай Иванников

Не дай бог чему случиться на ассамблее при императоре! Хотя, безопасность государя в ведении Тайной канцелярии, и я к ней никакого отношения не имею.

Рассуждая таким образом, я незаметно для самого себя и задремал. Ненадолго, впрочем. Проснулся от того, что меня кто-то теребил за плечо:

— Алёшка, проснись! Сумароков! Да проснись же ты!

Очнувшись, я приподнял голову. Рядом стояла Катерина, завернутая в одеяло — только глазюки торчат наружу.

— Катерина, ты что ль? — Я сел на кровати. — Что опять?

— Беда, Алёшка!

Я покосился на шпагу, которую оставил на столе, и прислушался. В доме было тихо, только через открытое окно доносились звуки с улицы: громыхала по булыжнику телега, где-то в соседних домах орали друг на друга коты, кто-то пьяно кричал.

— Какая еще беда? Ты почему в таком виде?

— Я платье не могу надеть!

— Это почему еще? — все еще ничего не понимая, я растер кулаками глаза.

— Там корсет затягивать надо. А я не могу сама, там без помощника никак не обойтись!

Я поднялся со скрипнувшей кровати. Катерина стояла передо мной и хлопала густыми ресницами. Мне вспомнилось, что сестрам в этом деле обычно помогала прислуга. Были у нас специальные девки для такой надобности. Или же они сами друг другу помогали. Вот только девок таких я в своем доме не держал, поскольку без надобности они мне были — в затягивании корсетов я не нуждался.

Но что-то делать с этим определенно было необходимо. Не идти же Катерине на ассамблею с незатянутым корсетом! Это дома она могла обвязаться тряпкой поперек — и все дела. Но если она в таком виде явится на ассамблею — чести это ей не сделает. Боюсь, позор на нее ляжет на всю оставшуюся жизнь. Могу себе представить заметку в «Петербургских ведомостях» о том, как девица Романова явилась на ассамблею в усадьбу князя Бахметьева с распущенным корсетом. Очень плохую услугу я ей окажу, если возьму с собой в таком виде!

Велев Катерине отправляться в свою комнату (теперь я даже и не вспоминал, что комната на самом деле была Олюшкина), я спустился вниз и вышел из дома. Проследовал на улицу и уже там осмотрелся.

Невидимые коты так и продолжали грозно орать друг на друга, но местонахождение свое ничем не выказывали. Двое пьяных мутузились в пыли, а какая-то баба с ведрами пыталась их растащить. На углу улицы сидела девка-цветочница и время от времени визгливо кричала: «Цветы! Берите цветы!» Замолкала на какое-то время, а затем вновь принималась визжать: «И щавель! Берите свежий щавель!»

Я подошел к ней и остановился, уперев руки в боки. Девка сразу замолчала и уставилась на меня снизу-вверх испуганными васильковыми глазами. Было ей лет тринадцать. Из-под белого платка выбилась русая прядь и упала ей на конопатый нос. Девка то и дело дула на нее, но прядь упрямо возвращалась на нос.

— Цветочки, барин? — предложила мне девка и протянула маленький букетик.

Я помотал головой.

— Тогда возьми щавель! — она протянула мне другой букетик, но уже из щавеля.

— На кой черт мне твой щавель? — спросил я недовольно.

— Пирожки сделаешь. Вкусные. У меня мамка делает, мне нравится.

— А ты чья такая?

— Мамкина.

— Имя твое как?

— Прасковья. Парашка, знач-ся.

— Пошли со мной, Парашка. Работа для тебя есть.

Парашка вцепилась в свою корзинку и уставилась на меня испуганно.