Книга Дело чести, страница 206 – Максим Шторм

— Всем сердцем верую. Что терзает тебя, сын мой? Что привело тебя? Расскажи и, возможно, я смогу облегчить твои страдания.

Из-за перегородки донёсся тихий смешок. Кларенсу показалось, что тени за окошком задвигались. Наверно впервые в жизни священнику захотелось нарушить таинство исповеди и заглянуть во вторую половину кабинки, чтобы воочию увидеть сидевшего там человека.

— Мне кажется, вы заблуждаетесь, святой отец. Я ничем ни терзаюсь. И не страдаю. Но в чём-то вы и правы. Я пришёл за ответами.

— Откройся мне, и я постараюсь дать тебе их, — Кларенс говорил размеренно и ровно, с успокаивающими интонациями. Он заправлял приходом вот уже почти сорок лет. Приходилось исповедовать всяких людей. И разочаровавшихся в боге праведников, и пытающихся взяться за ум падших женщин, и сломленных войной солдат. И для каждого он находил доброе слово и дельный совет. И он никогда не боялся никого, кто бы ни сидел напротив него.

Но сейчас… Кларенс с изумлением понял, что он боится. Он, прости его господи, почему-то отчаянно боится этого человека с таким странным жутким голосом.

— Я совершил в своей недолгой жизни много плохих поступков, святой отец, — смешок. В наполненной зыбкими тенями исповедальне смешок прозвучал особенно неприятно. Преподобный поёжился, моля всевышнего не отвести от него в данный момент взора. — Вы готовы выслушать меня? Да о чём я говорю… Это же ваша работа, обязанность. Долг. Кажется, так вы называете это, верно? Но вот готовы ли вы меня понять и простить, а, падре?

— Я всего лишь отпускаю грехи, сын мой. Прощать тебя будет господь. Отец небесный велик в своей бесконечной доброте к нам, своим заблудшим чадам.

— Знаете, что я вам скажу? Господь и представить не может, о чём я хочу поведать! — страшный незнакомец гортанно рассмеялся. Кларенсу очень не хотелось называть его смех дьявольским, но именно такие ассоциации у него возникли… — И вряд ли он простит меня! Есть вещи, падре, настолько ужасные, что их нельзя простить. Вы лжёте. Бог не настолько всепрощающ. А если он готов простить меня и пропустить в райские врата, значит, он самый большой и законченный идиот на этом и том свете! Ха-ха-ха!

В лицо Кларенса невольно бросилась краска от вскипевшего в душе гнева. Гнев даже на какое-то время отодвинул страх. Этот чужак, этот человек пришёл в храм божий и ещё смеет охаивать господа?! Дребезжащий смех незнакомца перешёл в мерзкое хихиканье. Видимо, для него всё происходящее в церкви напоминало на редкость удачную шутку.

— Покайся, грешник. Ещё не поздно раскрыть свою душу, — преподобный был само терпение. Любую заблудшую овцу можно вернуть на путь истинный. Но глубоко внутри Кларенса уже начало терзать преступно грешное сомнение — а всех ли? И не волк ли в овечьей шкуре сейчас сидит напротив него?

— Я совершал поистине чудовищные вещи. Вы в своей религиозной наивной блажи не в состоянии представить и десятой доли моих злодеяний. Я убивал людей. Много раз. Я мучал их. Издевался. Я убивал их с особой жестокостью. Что с вами, падре? Я слышу, как изменилось ваше дыхание, оно стало прерывистым, судорожным… Ваше сердце стало биться учащённей. А запах… Вы пахнете страхом, падре. Да от вас просто смердит! Ну что, вы ещё верите во всепрощение вашего Бога? Вы отпустите мне мои грехи?