Книга Вербы Вавилона, страница 73 – Мария Воробьи

— А мертвые?

— Что мертвые? – громко переспросил Набонид, порывистый, нетерпеливый. Шемхет его таким никогда не видела – его, обычно вкрадчивого, тихого, взвешенного.

Его торопливость вынудила ее заговорить громко и прямо:

— Мертвых тоже надо кормить.

Набонид поднял на нее черные, удивленные глаза, в которых было что-то вроде смеха.

— Милая! Живых бы накормить!

И больше он ничего не сказал. И казался постаревшим на двадцать лет.

Шемхет стояла перед ларем с едой, перетряхивая то, что в нем лежало. Ключи были у нее и у Убартум.

Мало, мало, мало.

Она специально поела и попила, как следует, перед тем, как его открывать – боялась соблазна. Боялась себя. Но оказалось, что она не так голодна, как ощущала – безудержного желания съесть все припасы не возникло.

Что из этого она могла отдать мертвым?

Двадцать человек. Убартум, Шемхет, Айарту, семь молодых жриц, три служанки, три рабыни, два привратника, двое возничих. Двадцать человек – двадцать ртов. Если урезать их порции… Нет, нельзя. Вдруг голод продлится долго? Вчера Айарту сказала, что видит в смрадном дыме храмового очага конец горестей, и оставшиеся жрицы обрадовались.

Но не Шемхет. Она знала: горести заканчиваются по-разному. Будет ли конец горестей означать конец голода? Или просто прекращение страданий?

Чем дольше стояла Шемхет перед ларем, тем страшнее ей было делать выбор. Тем тяжелее становилась ноша, тем сильнее давила она на ее жреческие плечи. И тогда она, стыдливо, словно воровка, почти не глядя, выхватила пять фиников и две рыбешки. Замотала их в тряпицу, заперла ларь и, вернувшись в свою комнату, спрятала, развесив под платьем, – хорошо, что у нее есть жреческий плащ, который все скроет.

Шемхет чувствовала себя преступницей.

Она вышла из города – торопливо, боялась, что еду отнимут. Но никто не спросил, куда она идет, никто не почуял рыбного запаха. Шемхет перевела дыхание только тогда, когда прилично отошла от города. Кладбище было уже прямо перед ней: оно разрослось, очень разрослось за последние дни, у Шемхет дрогнуло сердце от того, как оно разрослось.

Жрицы приходили сюда раз в месяц, на новолуние, говорили с мертвыми, утешали их, особенно новых, чтобы им не было страшно в их новом бытии. Со жрицами обычно приходил один из привратников Дома Праха, но он отставал, оставался у ворот кладбища, не желая и не рискуя проходить дальше.

Шемхет любила эти прогулки. Она сидела между могилами, и пела, и разговаривала с ними. Рассказывала о том, какая славная госпожа Эрешкигаль и что неправильно бояться ее, ведь смерть – часть жизни. Могилы молчали, только ветер качал степные травы между ними. Но иногда Шемхет казалось, будто они отвечают. Иногда ей виделись белые призраки, но только она вставала, чтобы подойти ближе, как они таяли в ночном тумане. Может, это и были просто клубы тумана. Видения наподобие тех, что манят уставших путников в пустынях, обещая воду, зелень и покой.

Шемхет дошла до ворот кладбища и вдруг поняла, что жрицы, занятые мертвыми в храме, занятые голодом и страхом, пропустили уже два новолуния, и новые покойники оставлены без утешения и ободрения, а жизни их и так оборвались до срока.

Ей стало очень жаль их, и она сказала ласково:

— Я здесь! Приветствую вас, неживые хозяева земли. Я принесла вам подношение.