Книга Вербы Вавилона, страница 59 – Мария Воробьи

Мертвых привозили все больше. Жрицы омывали лица только тех, за кого вносили плату, остальных сбрызгивали водой.

Их все меньше приносили к порогу храма. Все чаще люди просто умирали на улицах. Набонид, ставший недавно городским головой, учредил стражу мертвых. Она собирала тела и свозила к городским воротам. Одна из жриц Эрешкигаль кропила тела водой, читала над ними краткую молитву, и после их увозили за город, на кладбище, складывали в общие ямы, засыпали землей, ставили широкую глиняную трубку над ними – одну на всех.

Голод стоял рядом с Шемхет, когда она омывала мертвых, любовался на труд своих рук. Она чувствовала его дыхание – оно шевелило волосы на ее затылке, но когда она оборачивалась, разглядеть ничего не могла. Она радовалась работе с телами: их было так много, что запах, источаемый ими, не могли перебить никакие благовония, и он отбивал у Шемхет весь аппетит.

Даже после работы, когда она отмывала руки, переодевалась, терла мыльной водой лицо, брызгалась духами, чтобы отбить запах – духи были дешевле хлеба теперь, – зловоние все равно стояло в ее ноздрях. И когда она ела, то делала это спокойно и медленно. Другие жрицы ели быстро, оглядываясь, словно боясь, что кто-то отнимет еду. Но никто не отнимал.

Убартум сидела за столом, смотрела. Она садилась одновременно со всеми, а ела последней, и пока все не поели, ее миска стояла нетронутой. Верховная жрица показывала пример самообладания, и Шемхет это очень ценила. Она знала: после смерти Убартум возглавить храм придется ей – скорее всего, именно ей, – и задавалась вопросом: смогла бы она так? Подумав, Шемхет поняла, что смогла бы. Но не догадалась бы.

Не все были таковы. Одну из храмовых служанок они прогнали, обнаружив, что она тайком откладывает часть еды в подол при готовке. Воровку следовало бы предать суду за такое, но судам было не до этого. Ее просто вывели из храма и велели уходить. Ее крики были долго слышны за стенами. Выгнать ее сейчас было то же самое, что обречь на смерть: кто бы нанял служанку в голод? Даже в своей семье она была лишней, старшей из тринадцати детей, среди которых одиннадцать были дочерями. Но лицо Убартум оставалось бесстрастным, и Шемхет, подхваченная рутиной погребальных обрядов, тоже скоро забыла об этой служанке. Но теперь при готовке еды одна из жриц следила за оставшимися служанками.

Жрицам Эрешкигаль было не так плохо по сравнению с другими: их защищали – вера людская, священный статус, стражники, присланные царем; им приносили дары – изредка даже еду. Они ели мало – меньше, чем нужно, но ели.

Совсем не так дела обстояли у простых людей. Голод выкашивал их семьями. Они умирали, сидя за столом, идя за плугом, вышивая рубахи, мастеря башмаки, нянча детей.

Кошки, собаки, обезьяны почти пропали с улиц города. А у оставшихся глаза были совсем дикие, бешеные: неправда, что животные не чуют, не понимают смерть себе подобных. Неправда, что они не умеют страдать.

Но маленькое звериное горе затмевалось большим людским.

Одна вдова, зная, что не прокормит детей, отдала всю еду старшему, самому сильному, а младших удавила. Потом и сама прыгнула с крепостной стены. Шемхет охнула, увидев тело: она и прежде видела изуродованные тела, но не такие. Шемхет запеленала несчастную тканью, как младенца, собрав все, что смогла, потратила на это больше времени, чем было разумно – но все же страшная жалость поселилась в ее сердце к этой женщине.