Книга Чудовища на Полынной улице, страница 92 – Ольга Болдырева, Анна Сешт, Татьяна Ван, и др.

Я проснулась ночью. В яранге не было еды. Мирно спала семья. Никакой еды. Что же мне делать? Я умру. Я не могу не есть. Я, не вставая, поползла к лежанкам. Вот невестка с младенцем. Наверно, выжил все-таки чужой ребенок, потому что она была молода, а на ее голове уже появились белые волосы. Так тоже бывает от горя.

Она и младенец как-то странно пахли. Как-то… непривычно. Больше как зайцы, чем как люди. Только вот шерсти на них нет. Это удобно, что шерсти нет.

Эта мысль напугала меня, я поскорее отвернулась и подползла к отцу. Он лежал ровно, только левая рука его, как лапа птицы, откинулась далеко за границы лежанки. Я устроилась рядом. Мне мерещилось, что рука его будто валялась отдельно. Она такая мягкая и тоже без шерсти. Она теплая, и на ней царапина. Кровь уже не сочится, но я же знаю, что там, под кожей, она пульсирует и течет.

В конце концов, рука отделена от отца. Как сложно этому противиться!

Не помня себя, я вцепилась зубами в его мизинец.

Я сидела на дне лодки и чувствовала на губах кровь своего отца. Он правил. Левая рука его была перевязана, а сверху он надел рукавицу. Работал он в основном правой. Я смогла отгрызть палец, прежде чем остальные очнулись и оттащили меня. Теперь мы куда-то плыли. Я не знала куда. В голове немного прояснилось. Мне было страшно, но больше не от того, что мы уплываем, а от того, что я сотворила. Мне было так страшно, даже голод отступил. Но я молчала. Я ничего не смела говорить, после того как в своем великом голоде сделала калекой собственного отца.

Отец не смотрел на меня. Я жалась к борту лодки. Наконец он отложил весло. Вокруг ничего не было, только черная вода. Птицы не летали над нами. Рыбы не плескались рядом.

Отец приподнялся и приблизился ко мне. Я искала его взгляда, но он смотрел на меня так, как смотрят мертвые, – не видя. Или это я была уже мертва для него. Я спросила его:

— Что ты хочешь делать, отец?

Он вздрогнул, словно от пощечины. По его лицу прошла судорога, губы искривились, и я неожиданно поняла, что он хотел молча совершить задуманное. Но теперь ему придется говорить. И он сказал, глядя сквозь меня:

— И шаман, и вождь людей-псов сошлись в том, что человек, съевший рыбу-солнце, так или иначе становится чудовищем. Надежды на спасение нет. Поэтому прости меня, если можешь. Я лишь делаю то, что должен.

С этими словами он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были прозрачные и отчаянные. В них стояли слезы, потому что он любил меня. Эти слезы застывали, и казалось, будто зрачки его покрыты ледяной коркой. Это было единственное, что я заметила, когда он резко схватил меня, поднял и бросил в воду рядом с лодкой.

Каким-то чудом я сумела ухватиться за борт – сначала одной рукой, потом другой. Ледяная вода обступила, обхватила, выжимая из меня хриплые вдохи, и я чувствовала, что сейчас одежда, сшитая из шкур, намокнет и утащит меня на дно. Пальцы свело от напряжения, и ужасное предчувствие захлестнуло меня: им больше не суждено разогнуться.

Я взмолилась:

— Помилуй меня. Вытащи меня из глубины. Не губи свою единственную дочь. Ночь кончилась, сумерки кончаются тоже, скоро рассвет. Неужели Седна не увидит рассвета, убитая своим отцом Ангутой?

Отец лихорадочно шарил по дну лодки. Я попыталась подтянуться и поняла, что сделать это сама не смогу. Я не думала, что он ответит, но он ответил: