Книга Бедная родственница, страница 53 – Лина Хост

— Как она? — спросил он.

— Спит. Доктор велел покой. И никаких волнений.

Он кивнул, помолчал и сказал уже ледяным тоном, который не предполагал возражений:

— Если завтра леди Эмма не поправится. К Кэмпбеллам вы не поедете. Одна.

Я подняла глаза.

— Я поеду с вами.

— Зачем? — спросила я. Не из упрямства, а правда не понимая. — Малькольм пришлёт карету. Маргарет будет дома. Там полно людей. Зачем вам…

— Чтобы в случае чего, — перебил он строго.

— В случае чего?

— Защитить вашу честь.

Я стояла в полутёмном коридоре, где свечи в настенных канделябрах бросали дрожащие тени на стены. Эдвин был без сюртука, в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Предплечья у него были сильные, жилистые, и мышцы под кожей двигались всякий раз, когда он менял положение рук.

Мне совершенно не нужно было на это смотреть, но я смотрела.

Защитить мою честь? От кого? От его друзей? От мистера Гранта, которого я ещё даже не видела? Эдвин собирался ехать со мной в гости, где меня намеревались показать потенциальному жениху, — и всё это под предлогом защиты моей чести?

— Хорошо, — сказала я. — Как скажете, лорд Уинтерботтом.

Он коротко кивнул, резко оттолкнулся от стены и пошёл по коридору быстрым, решительным шагом.

Я смотрела ему вслед и не знала, почему он был такой заведенный. Вероятно, его вымотала поездка. Или... я просто ничего не понимаю.

Леди Эмма осталась в Уинтерботтом-хаусе под присмотром миссис Дункан, двух горничных и доктора, который велел не тревожить её до вечера. Эдвин сам распорядился, чтобы в спальне держали шторы опущенными, к кровати подали холодной воды и у двери кто-нибудь дежурил неотлучно.

Ехали вдвоём. От этой простой, ничем не примечательной мысли ему было не по себе всю дорогу.

В карете было прохладнее, чем на солнце, но теснее, чем ему хотелось бы. Напротив сидела молчаливая Элизабет, сложив руки на коленях. На ней было то самое серое платье, которое с первого взгляда вызвало у него почти досадливое раздражение. Платье было старым, перешитым, слишком скромным даже для повседневного визита; оно висело на ней неловко, словно шилось для другой фигуры: не подчёркивало ни линию плеч, ни тонкость талии, а только прятало и ломало весь её облик.

И всё же именно это бедное платье почему-то особенно резко оттеняло её лицо.

На фоне серой ткани кожа казалась светлее, веснушки — теплее, а глаза — ярче. В них было столько живости, столько беспокойной, несдержанной мысли, что старое платье не гасило её, а только невольно выставляло напоказ. Будто вся бедность наряда отступала в стороны, чтобы сильнее выделить то единственное, что скрыть было нельзя: её молодость, её живой взгляд.

Эдвин заставил себя отвернуться к окну. Разглядывать её было неуместно. Не потому, что в ней было что-то вызывающее; напротив, в ней не было ни капли рассчитанной женской прелести. Не потому, что она старалась привлечь его внимание; она, кажется, вовсе о том не думала. И всё же смотреть на неё дольше нескольких секунд было почти неприлично, потому что он слишком ясно чувствовал, как легко его взгляд задерживается на её лице и не желает отворачиваться.

Он попробовал думать о другом. О гостях, которых ждал на свой день рождения. О мужчинах, которых сам же выписал к себе в дом письмами и приглашениями: старых товарищах, соседях, дальних знакомых, людях достойных, в общем добрых, из тех, с кем можно охотиться, говорить о лошадях, землях, парламенте и погоде.