Книга Бедная родственница, страница 29 – Лина Хост

Я дошла до нашей комнаты, вошла, закрыла дверь и легла на кровать прямо в платье, прямо в туфлях, прямо так, и уснула мгновенно, провалившись в сон, как в колодец.

Последнее, что я подумала, засыпая: его горячая тяжелая рука на моих волосах. Просто упала во сне. Просто.

Матушка разбудила меня к обеду, потому что обед в этом доме пропускать было нельзя. Не потому что кто-то запрещал, а потому что здесь так жили, по расписанию, по часам, завтрак-обед-ужин, как в детском саду, как в санатории, как в армии, и если ты не спустился к столу — значит, либо умер, либо при смерти, либо у тебя должна быть очень, очень веская причина.

У меня веской причины не было. У меня были красные глаза, мятое платье и четыре часа сна, но это, по здешним меркам, причиной не считалось.

Я умылась, переоделась, приколола волосы, стараясь не смотреть в зеркало, потому что зеркало показывало существо, которому место не за обеденным столом, а в склепе, и спустилась.

Обедали вдвоём. Стол, рассчитанный на двенадцать персон, был накрыт на два прибора, и мы с матушкой сидели друг напротив друга, как два островка посреди белой крахмальной пустыни, и ложки звякали о фарфор, и матушка ела сосредоточенно, по-деловому, а я ковыряла рагу и зевала.

— Скажите, — обратилась я к горничной, подливавшей воду, — как здоровье лорда Уинтерботтома?

— Лорду лучше, мисс, — ответила та, не поднимая глаз. — Утром выпили бульон, жар спал, к вечеру обещались встать.

Вот и славно. Не вирус, не воспаление лёгких. Обыкновенная простуда, даже в девятнадцатом веке обыкновенная, и крепкий организм справился за ночь. Или за ночь и штук двадцать холодных компрессов, но об этом я предпочитала не думать и за авторством своего ночного подвига не гналась.

Матушка дождалась, пока горничная отойдёт к буфету, и только тогда негромко заговорила, не поднимая глаз от тарелки.

— Лиззи, — сказала она, — я не стану делать вид, что ничего не произошло. Ты провела ночь у постели неженатого мужчины. Всю ночь. До утра.

Она отрезала кусочек мяса, положила в рот, прожевала и продолжила:

— Прислуга видела. Прислуга всегда видит. И прислуга всегда говорит.

— При мне была служанка, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всю ночь. Она сидела в кресле. Она может подтвердить.

— Я знаю, что была служанка, — сказала матушка. — Именно поэтому мы сейчас разговариваем за обедом, а не укладываем вещи. И именно поэтому — и потому что я знаю тебя, Лиззи, знаю хорошо, и ничего дурного не подумала, именно поэтому я не подняла этот разговор раньше. Но больше так делать нельзя. Ты понимаешь?

— Понимаю, матушка, — сказала я и опустила глаза в тарелку.

Понимаю. Конечно. Разумеется. Ничего дурного не подумала. Знает меня хорошо.

Я медленно подцепила вилкой кусок моркови и отправила в рот.

Ничего ты не знаешь, матушка. Совсем ничего.

Я зевнула, прикрыв рот ладонью, доела рагу и отложила вилку.

После обеда матушка устроилась в беседке с вязанием. Беседка стояла на краю розового сада, увитая чем-то зелёным и цепким, и леди Эмма Макгрегор вписалась в неё так органично, будто выросла здесь вместе с плющом: сидела на скамье, перебирала спицами, и клубок подпрыгивал у её ног, и бормотание мешалось с жужжанием пчёл, и ей было хорошо.

А я пошла гулять.