Книга Бедная родственница, страница 14 – Лина Хост

За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел лорд Эдвин Уинтерботтом. Сюртук он уже снял. Остался в одной рубашке и расстёгнутом жилете, с распущенным шейным платком. Непокорная прядь выбилась и упала на лоб, а он её не убирал, потому что обе руки у него были заняты: правая вела перо, левая прижимала к столу лист плотной бумаги, на котором ещё поблёскивали свежие чернила и оттиск тяжёлой сургучной печати.

Он поднял голову, увидел меня — и ничего не сказал. Просто снова опустил глаза к бумаге и продолжил писать.

— Дядюшка, — сказала я, и это нелепое слово сразу застряло в горле. Стоять в дверях полутёмного кабинета и называть дядюшкой мужчину в распахнутой рубашке, с выбившейся прядью. Мужчину, с которым в моей прежней жизни я, пожалуй, не раздумывая согласилась бы пойти на свидание, — к такому, я подозревала, не привыкают. — Дядюшка Эдвин.

Он не поднял головы. Перо скрипнуло по бумаге. Он дописал строку, обмакнул перо в чернильницу и продолжил писать. Всё в его позе, в спокойном наклоне головы, в сосредоточенном замкнутом лице, ясно говорило одно: вас здесь нет.

— Я пришла поговорить, — сказала я. — По-настоящему поговорить. Вы были правы за ужином. Мне не жаль, что я это сказала. Мне жаль, что я могла вас обидеть. И мне стыдно. По-настоящему стыдно, не потому, что так положено, а потому, что человек, пустивший нас в свой дом, услышал от меня такое. Это нечестно. И это подло.

Перо всё так же скрипело. Он писал. Не поднимал глаз, не поворачивал головы, не подавал ни единого знака, что слышит меня, что я существую.

Я стояла, и тишина давила всё сильнее. И мне было двадцать лет снаружи и тридцать три внутри, и обе эти женщины — и молодая, и взрослая — чувствовали сейчас одно и то же: что они маленькие, глупые и лишние.

Он отложил перо, взял со стола другой лист, быстро пробежал его глазами, перевернул и принялся читать оборотную сторону.

Я шагнула к столу. Ещё шаг. Ещё. Обошла кресло и остановилась прямо перед ним, по другую сторону заваленного бумагами стола. Он продолжал читать, не поднимая головы. Лист белел в его длинных пальцах.

И я, не успев подумать, не дав себе ни секунды остановиться, протянула руку и дёрнула письмо к себе. Я рассчитывала, что он отпустит. Что пальцы у него разожмутся сами, рефлекторно. Что бумага выскользнет из его рук и окажется у меня. И тогда он наконец — наконец — поднимет голову и посмотрит на меня.

Но он не отпустил.

Его пальцы сжались. Мои тоже. Плотная старая бумага натянулась между нами и вдруг хрустнула и разошлась ровно посередине.

Я осталась стоять с половиной разорванного письма в руке.

Лорд Эдвин Уинтерботтом медленно положил свою половину на стол. Очень аккуратно разгладил край длинными пальцами, которые, я видела, едва заметно дрожали. Потом поднял на меня глаза.

И посмотрел, так, что слова уже были не нужны.

Меня вдруг пробрал холод, хотя в кабинете тлел камин. Я стояла перед ним, сжимая в побелевших пальцах половину важного документа, и понимала с оглушительной ясностью, что только что сделала нечто по-настоящему непоправимое.

Я положила свою половину письма на стол, аккуратно совместив рваный край с рваным краем, будто это могло что-то исправить, будто от того, что обрывки лежат рядом, бумага срастётся сама. Не срослось, разумеется.