Книга Бедная родственница, страница 106 – Лина Хост

Для Элизабет, — поправил он себя, слегка тряхнув головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё это домашнее, слишком тёплое имя. Возможно, сегодня она встретит достойного человека. Возможно, именно сегодня всё решится.

Хотя — и вот тут Эдвин стиснул зубы, ощутив знакомую тяжесть где-то под рёбрами — Арчибальд ведь уже был здесь. Его давний знакомый, его друг. Человек с безупречной репутацией, приятной наружностью, подходящим возрастом и состоянием, позволяющим не думать о деньгах вовсе. Он идеально подходил бы Лиз… Элизабет. Идеально. Если не считать того нелепого спора на пикнике, когда Арчибальд погорячился и наговорил лишнего, — но кто не горячится время от времени?

Всё в нём было правильно. Всё подходило. Но сознание Эдвина, упрямое и своевольное, отказывалось это принимать. Оно словно скользило мимо Арчибальда, не желая останавливаться на нём как на возможном женихе для Элизабет. Не то чтобы Эдвин находил в друге какой-то изъян — нет, он просто не мог заставить себя обрадоваться такому исходу.

А отчего — он знал. Где-то очень глубоко, в той части души, куда он старался не заглядывать без крайней необходимости, ответ лежал давно, тихий и неподвижный, как камень на дне реки.

Он полюбил её.

Как это вышло, Эдвин и сам не мог объяснить. Ему казалось иногда, что это случилось сразу — там, на крыльце его дома, когда он вышел встречать их экипаж и она подняла на него глаза. Что-то мелькнуло тогда в её взгляде — не кокетство, не робость, а что-то совсем другое, живое и незнакомое, от чего у него на мгновение перехватило дыхание.

Вздор, разумеется. Полнейший вздор. Он не юнец, чтобы влюбляться от одного взгляда. Конечно нет. Но он признавал: именно тогда она его заинтересовала. А почему не интересовала все предыдущие годы, — этого он объяснить не мог. Словно что-то изменилось в ней самой. Или в нём. Или во всём сразу.

За ужином Эдвин сидел во главе стола, принимая поздравления с выражением сдержанной благодарности. Ему говорили что-то о делах, о политике, о новом законопроекте в парламенте. Кто-то упомянул охоту. Кто-то — урожай. В тарелке перед ним остывал кален скинк — густой, наваристый суп из копчёной пикши, который повар готовил специально для него каждый год, зная, что хозяин предпочитает его любым изысканным блюдам.

Но он едва притронулся к тарелке, потому что смотрел на неё.

С того момента, как она спустилась по лестнице, он, кажется, не мог смотреть ни на что другое. На её светящееся лицо, на задорные кудряшки, выбивающиеся из причёски, на яркие, живые глаза. Лицо её было одновременно беззаботным — витающим где-то в своих мыслях — и необычайно подвижным, потому что Лиззи то и дело улыбалась чему-то своему, какой-то внутренней шутке, понятной только ей. Это было так мило. Так непохоже на остальных женщин за этим столом, с их выверенными улыбками и осторожными взглядами.

А потом были танцы.

Он танцевал с ней — одну фигуру, может быть две, — и всё это время чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, совершенно ему не свойственное. Ревность. Он ревновал. Ревновал её к каждому мужчине, которому доставалась её рука в танце, к каждому, кто заставлял её улыбнуться, к каждому, кто стоял к ней ближе, чем следовало. Это было унизительно, недостойно и абсолютно неконтролируемо.