Книга Она забыла, кто такая, страница 73 – Ева Гуревич

— Ань, я не могу давать тебе советы, иначе я буду выглядеть ревнивым бывшим, который пытается разрушить счастье. Но если окажется, что он тебя предал и солгал – то ответ, как будто бы, очевиден.

Она зажмурилась и опустила голову на ладони. Он осторожно коснулся ее плеча.

— Наша цель – разорвать петлю, верно? — спросил он. — Она ведь не просто так возникла. Произошло что-то неправильное, что нужно исправить. Мы не сможем ничего сделать, если не узнаем, что произошло на самом деле.

Анна подняла голову, и взгляд ее был полон бессилия и страха.

— Может, Екатерина просто хотела быть счастливой? Может все, что ей было нужно – прожить остаток жизни с тем, кого она любила, и кто любил ее? Что если мы сейчас просто все разрушим?

— Ань, трагедий не случается из-за правды, — сказал Юра уверенно. — Только из-за лжи и неправильных решений. Ничего плохого не произойдет, если ты просто будешь знать, как умерла Екатерина. Все зависит от того, как ты этим распорядишься. Но давай будем решать проблемы по мере поступления, хорошо? Я уверен, что мы найдем выход.

Анна кивнула. Хоть и в очередной раз испытала досаду от того, что Юра снова был прав.

Петербург, 1904

Николай служил в доме Вяземских уже шестой год. Когда он впервые переступил порог особняка на Сергиевской улице, ему было семнадцать, и он еще не умел толком ни кланяться, ни держать поднос. Его привез в город дядька по матери — старший дворник того самого дома, человек суровый, но справедливый. В деревне под Новгородом работы не было, а в Петербурге, говорил дядька, руки всегда пригодятся.

Поначалу Николай был на побегушках у всей прислуги сразу: носил воду, чистил сапоги, бегал с записками. Потом его определили в лакеи. Лакей в таком доме не принадлежал кому-то одному — он служил всему дому и в первую очередь хозяину, полковнику Вяземскому, который занимал высокий пост в дворцовой полиции и привык к строгому порядку во всем, включая собственный быт.

Полковник был человеком немногословным, с тяжелым взглядом и ровной походкой. Он редко повышал голос, но одного его присутствия хватало, чтобы в доме становилось тихо. Слуги уважали его и немного побаивались. Сын же, Алексей Михайлович, был совсем другим. Молодой, красивый, образованный, он казался легким человеком: шутил с прислугой, мог остановиться в коридоре и спросить у кухарки, удалась ли сегодня кулебяка, а у Николая — как поживает его дядька.

И все же Николай не мог отделаться от ощущения, что в нем есть что-то скрытое. Будто за этой легкостью и приветливостью стояла какая-то своя, никому не известная мысль.

Дом жил спокойно и размеренно, пока в нем не начали говорить о невесте.

Сначала это были лишь обрывки разговоров — имя, сказанное вскользь, смех в столовой, когда за ужином обсуждали предстоящую свадьбу. Потом появились письма, цветы, приглашения. И наконец однажды утром экономка объявила, что вечером в доме будет гостья.

— Невеста барина, — сказала она, поправляя кружевной воротник. — Смотрите у меня, чтоб ни пылинки.

В тот вечер Николай стоял у двери гостиной с подносом, на котором стояли бокалы для вина. Он помнил, как открылась дверь и в комнату вошла девушка в светлом платье. Не особенно высокая, тонкая, с темными волосами, уложенными с большим искусством.