Книга Магический очаг, Донат и я, страница 23 – Ингрида Пюли

— Это не ритуал. Это стирка.

Я захлопнула дверь ванной, чтобы не слышать его карканье.

Ванная комната оказалась просторной, с большой чугунной ванной на львиных лапах и старой стиральной машиной — вертикальной загрузки, «Эврика», выпуск семидесятых.

К ней вела магическая труба, но сама машина выглядела вполне обычной, если не считать едва заметного золотистого свечения вокруг барабана.

— Так, — я поставила корзину. — Бельё. Простыни, наволочки, платья, фартук, салфетка… и да, Донат был прав. Трусы. Бабушкины. С кружевами.

Я подавила желание закрыть глаза и умереть.

— Ладно. Не дёргаться. Обычное бельё. Стирается, как обычно. Главное — воспоминания.

Я открыла крышку машины и начала загружать.

Первой — простыня. Большая, льняная, с вышитыми инициалами «А. Ч.». Как только она коснулась дна барабана, в воздухе запахло… деревней? Летом?

Я увидела на секунду высокую траву, забор, и маленькую девочку, которая бежит к дому.

— Воспоминание, — прошептала я. — Не моё. Бабушкино.

На верном пути, значит.

Второй — наволочка. Пахнуло пылью библиотеки и чернилами. Образ Аглаи за столом, пишущей тетрадь.

Третьей — кружевная салфетка. Чей-то смех, мужской, и руки, перебирающие коклюшки. Руки молодые, смех гортанный.

Я остановилась.

— Если я загружу всё, они смешаются. Получится каша из чужих жизней.

— Именно поэтому ты не справишься одна, — раздался голос за спиной.

Я подпрыгнула и ударилась локтем о стиральную машину.

Борис Чёрный стоял в дверях моей ванной.

В чёрном пальто (видимо, не успел снять), с планшетом под мышкой и с выражением «я так и знал».

— Вы рано, — сказала я, потирая ушибленный локоть. — Не ожидала.

— Я ускорился. — Он кивнул на корзину. — Уже начали, смотрю?

— А вы не видите?

Смотрит он!

— Вижу. И вижу, что вы делаете ошибку. Нельзя загружать всё подряд. Стирка воспоминаний требует порядка. Каждый предмет — отдельно, с намерением отпустить именно эту память.

Я хотела огрызнуться, но он был прав. Бабушка в тетради писала: «Не спеши, стирай с мыслью».

— Хорошо, — выдавила я. — И что, вы будете стоять и смотреть?

— Я буду помогать, как вы просили. — Он снял пальто, повесил на крючок, закатал рукава. — Давайте договоримся: я не вмешиваюсь в процесс, но подсказываю. Это ваше испытание, Мирослава. Вы — наследница. Я — только проводник.

— Звучит как «я буду говорить, что делать, а вы делайте, но ответственность ваша».

— Звучит как «мы работаем в паре», — спокойно ответил он. И пожал плечами: — Но ответственность ваша.

Я вздохнула. Донат, конечно, учуял гостя — явился, сел на стиральную машину, уставился на Бориса.

— А этот здесь зачем? — спросил кот, сверкая глазами.

— Помогать, — ответил Борис без тени улыбки. — Ваша хозяйка попросила.

Донат фыркнул, но не ушёл.

— Хорошо. — Я взяла следующую вещь — фартук. — Что с этим?

— Что вы чувствуете?

— Запах пирогов. И… грусть. Кто-то ждал, но не дождался.

— Положите отдельно. Это память о несбывшемся. Её нельзя смешивать с радостными.

Я положила фартук на край ванны.

Мы работали молча минут двадцать — раскладывали бельё по кучкам: радостное, грустное, злое, забытое. Борис почти не говорил, только изредка кивал или качал головой.

И в какой-то момент я перестала его бояться. И вообще, начала воспринимать инспектора как ещё одну магическую вещь, созданную для облегчения моего труда.