Книга При дворе Медичи, страница 111 – Карл Берков

Фьоретте пришлось расплачиваться за легкомысленное обещание выдать себя за умершую. Она не ожидала, что ей так тяжело будет отказаться от света, и раскаивалась в душе, зачем это сделала. Прежняя бедная жизнь представилась ей вдруг в лучших красках, чем она видела ее прежде. Веселее было работать в поле и в саду, болтать с соседками у колодца или стоять по вечерам у дверей, а также вязать платки для богатых мещанок – все лучше, чем изо дня в день сидеть в золоченых стенах и следить, как медленно тянется время, пока не придет наконец Джулиано! Вначале ей нравилось, что не надо работать. Теперь же Фьоретте надоело безделье, наскучило наряжаться в богатые одежды, на которые некому было любоваться, кроме ее юного супруга. Она по-своему любила Джулиано, но он был средством для достижения цели, он был надеждой на жизнь, полную блеска и удовлетворенного тщеславия.

Да если бы он еще всегда был с ней! Но в его положении, при его обязанностях, это оказалось невозможно. И пусть он часто повторял ей, что необходимо некоторое ограничение его посещений для сохранения тайны, Фьоретта, однако, упорно настаивала, что он должен посвящать ей больше времени, если захочет.

Уединение, в котором жила Фьоретта, делалось ей тем невыносимее, чем менее она предвидела ему скорый конец. Ее раздражало, что Джулиано не находит возможности объявить открыто их брак, и, вопреки советам матери, не могла удержаться, чтобы время от времени не напоминать об этом мужу.

— Ты обещал мне, что недолго придется жить в заключении, – сказала она как-то, когда Джулиано пришел к ней после обеда. – Мы три месяца женаты, а я такая же узница, как в первый день.

— Три месяца не такой долгий срок, Фьоретта, чтобы тебе могла надоесть жизнь, которую ты ведешь, – ответил Джулиано. – Я еще не нашел удобного случая сообщить моим о нашем браке. Ты хорошо знаешь, что это вызовет всеобщее негодование, а Лоренцо так занят государственными делами, что я не могу его отвлекать.

— Какое тебе дело до брата? Ты достаточно велик, чтобы действовать самостоятельно, и не нуждаешься даже в его одобрении.

— Лоренцо – глава нашего дома и всей республики. Ни я, ни кто-либо из нашей семьи не смеет в серьезных случаях действовать без его разрешения.

Фьоретта тряхнула головой, откидывая назад роскошные волосы.

— А пока твоему брату не угодно будет прийти в милостивое настроение, чтобы спокойно выслушать твое признание, я должна сидеть в этой клетке?

— Ты сама объявила, что готова отказаться от всего мира, чтобы принадлежать мне.

— О, это было тогда! – воскликнула Фьоретта. – Я не знала, что все окажется так. А теперь…

— То есть ты не знала, что так мало любишь меня? – заметил Джулиано с горечью.

Фьоретта не нашла нужным опровергнуть его слова. Она подошла к окну, занавешенному от взоров прохожих прозрачной тканью.

— Вчера я видела твою и мою невестку, когда она проходила мимо с дамами и кавалерами, – сказала Фьоретта. – Они шутили между собою и были веселы. Я думала, что тоже принадлежу к их кругу, имею право идти с ними и позволять их придворным кавалерам восхищаться собой.

— Фьоретта!.. – сердито воскликнул Джулиано.

— Что ты сердишься? – невозмутимо продолжала жена. – Зеркало каждый день говорит мне, что я красивее твоей холодной, гордой Клариссы и твоих сестер. С ними была девушка с темными волосами и большими задумчивыми глазами, которая мне очень понравилась. Мать, стоявшая со мной у окна, сказала, что это Пацци, кузина Франческо. Ты, наверное, знаешь ее?