Книга Северный роман, страница 107 – Полина Вишневская

— Это я в тебя, — тихо сказал я, глядя на деревья за сараем.

— Что имеешь в виду?

— Вера… — выдохнул я. — Мы были вместе до твоего звонка из Москвы. В тот день, когда ты рассказал о болезни, я застал её здесь, в сарае. Она всё увидела.

Пауза.

— Я… не помню, что сказал. Кажется, выгнал.

Сжимаю пальцы.

— С тех пор молчу. Игнорирую звонки, сообщения.

Он медленно кивнул, разглядывая кувшин.

— Любишь её?

Я даже не думаю.

Сквозь всю эту тяжесть ответ остаётся ясным — как утреннее озеро.

— Да. Первая женщина, которую я люблю.

— Хочешь, чтобы последняя?

Я вцепился в дверной косяк.

— Хочу. Но она во вторник улетает в Москву.

— Во вторник? — он слабо улыбнулся. — Значит, у тебя есть сегодня.

— Пап, я не могу…

— Что после меня будет твоим главным упрёком к себе?

Я отворачиваюсь.

— Ссора с Верой.

— Тогда чего ждёшь? Упрямства? Это ты у меня взял. Не дай ему забрать у тебя счастье. Любишь — иди.

— Да.

— Будь тем мужчиной, которому я тебя учил. Извинись. Попроси её остаться. По телефону я слышал, как ты о ней говоришь. Так же, как я о маме. Не будь дураком.

— Но я должен быть с тобой…

Он прищурился.

— Мы с тобой сейчас именно там, где должны быть. Понимаешь? Лучшее, что ты можешь для меня — доказать, что с мамой всё будет в порядке, Янишполе не развалится…

Пауза.

— И что ты сам будешь счастлив. По-настоящему. До костей.

Пауза.

— Вера может тебе это дать?

— Только с ней у меня уходит боль. И появляется радость.

Он чуть кивнул.

— Тогда чего стоишь? Беги за ней, дурень.

Я выдыхаю.

— Просто подойти и извиниться?

— Именно.

Он усмехается.

— Хотя с подарком было бы лучше.

Я перевожу взгляд на кувшин в его руках.

— Я делал его для неё.

Он поднимает его, рассматривает, улыбается.

— Тогда идеально.

Протягивает мне. Я беру, встаю за кресло.

— Родион… подойди.

Я возвращаюсь, присаживаюсь перед ним.

Он кладёт ладони мне на плечи. Сжимает — слабо, но этого хватает.

Я накрываю его руки своими.

— Есть кое-что, что я давно должен был сказать.

Голос у него срывается. Он кашляет, собирается. Смотрит прямо в глаза.

— Твой талант… больше всего, что я видел. — кивает куда-то в сторону. — Всё это… твоё. Я не имел права тебя останавливать.

Пауза.

— Прости меня, сын.

— Пап, не надо…

— Надо. — тихо, но твёрдо. — Ты должен знать: мне стыдно.

Он делает вдох, будто через боль.

>— И я был бы… горд… если бы ты сделал урну для меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Пап… я не могу…

— Сделай. Для меня. Это будет много значить.

Слёзы всё-таки прорываются. Я вытираю их и киваю.

— Это будет честью, пап.

* Вера *

Съеденных кусков пирога: целый пирог, спасибо Савелию. Съеденных картофельных лепёшек: две; одну спалила Ника. Сырого теста: минимум двести граммов — пальцы сами лезут в миску. Не волнуйтесь, это было тесто для моего пирога. Кстати, о нём… Пирога из готовой смеси: половина — опять мои пальцы.

И всё это — перед тем, как лететь домой без подруги, зато с новым багажом: разбитым сердцем.

— Ты уверена, что хочешь так? — спрашивает Ника, пока я протираю стойку. Завтрашний рейс висит надо мной, как дамоклов меч.

— Нет. Но нужно. Теперь, когда Родион вернулся, оставаться здесь — слишком больно.

— Вера, ты не видишь, что создала? — она обводит рукой пустую кофейню, где весь день кипела жизнь. — Ты оживила это место. Не только для туристов — для всех. Василий с Сашей просидели час, болтали, уплетали лепёшки. Ты вернула кофейне душу. Ты. Никто другой.