Книга Тень твоей гордости, страница 54 – Ася Зарецкая

Я завёл двигатель, и автомобиль, вздрогнув, поехал в темноту — сквозь дождь, сквозь ночь, сквозь долгий путь домой, где меня никто не ждал. Но теперь у меня была надежда. И я вёз её бережно, как драгоценность, как единственное, что осталось между мной и полной пустотой.

Эмма

Телефон завибрировал на столе. Я взглянула на экран — «Глеб Корсаков», — и сердце сделало кульбит, больно ударившись о горло. Во рту мгновенно пересохло. Вторник, девять утра, я якобы изучала отчёт по поставкам, но цифры давно расплылись в серую кашу. Я смотрела на них уже час, не видя ни одной строки.

— Да, — выдохнула я. Спокойно. Надо было говорить спокойно.

— Привет, — его голос звучал непривычно — без привычной стали, тише, чем я помнила. — Я знаю, ты просила время. Я не тороплю. Но можно я приеду? На набережную. Ту самую. Сегодня в шесть.

Я молчала. За окном падал мелкий снег — декабрь наконец-то вспомнил, что он зима, а не затяжная осень. Золотой купол Исаакия белел в молочной дымке, и почему-то эта картинка показалась мне невыносимо грустной.

— Ты будешь без зонта? — спросила я, лишь бы заполнить паузу, лишь бы не слышать, как колотится сердце в трубке.

Он хмыкнул — коротко, с тёплыми нотками.

— Сегодня я взял зонт. И сухое пальто. И даже выспался. Почти.

— Хорошо, — сказала я и нажала отбой. Если бы я осталась на линии ещё на минуту, из меня вырвалось бы нечто гораздо более страшное. Не «хорошо». Нечто такое, что я запретила себе произносить.

Я смотрела на телефон, и пальцы дрожали. Что я делаю? Зачем я согласилась?

В памяти всплыло его лицо — тогда, под дождём. Он стоял на колене в луже, промокший до нитки, и говорил то, что я мечтала услышать семь лет. А я смотрела на него и не верила. Не могла поверить. Слишком поздно. Слишком больно. Слишком…

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Надо работать. Надо забыть. Но пальцы уже набирали сообщение Арсению: «Я сегодня задержусь». И я знала, что он не спросит, где я. Он никогда не спрашивает. Мы — удобная фикция. Слишком удобная.

Набережная встретила меня колючим ветром с залива. Декабрьское небо висело низко, серое с прозеленью, и пахло мокрым гранитом, солью и снегом. Я пришла за пятнадцать минут до срока — мне нужно было подготовиться, выстроить внутреннюю стену, вспомнить всё плохое, что он сделал. Но ничего не всплывало. Вернее, всплывало — но перестало жечь. За три дня обида выцвела, как старая фотография на солнце, оставив лишь бледный контур.

Я увидела его сразу. Он стоял у парапета, там же, где мы гуляли в нашу первую осень. Руки в карманах пальто, взгляд устремлён на воду — серую, тяжёлую, сливающуюся с небом. Волны лизали гранит с монотонным, усыпляющим звуком. Он обернулся, услышав мои шаги, и я увидела то, чего не ожидала. Не привычную маску — властную, жёсткую, собранную. А лицо человека, который не спит третью ночь. Под глазами — тени, на скулах — напряжённые желваки. Он не пытался это скрыть.

— Ты пришла, — он выдохнул облачко пара и улыбнулся — кривовато, неуверенно. Совсем не так, как улыбался на переговорах.

— Ты звонил.

Он кивнул и отошёл от парапета. Мы двинулись вдоль набережной — медленно, не в ногу, будто каждый шаг был пробой дна, проверкой, не провалюсь ли я в ледяную воду.

— Я не был здесь семь лет, — сказал он, глядя под ноги. — С того самого дня. Помнишь? Ты сказала, что море пахнет водорослями. А я поправил — это залив.