Книга Тень твоей гордости, страница 50 – Ася Зарецкая

Я кивнул. Коротко. Сухо.

Потом поднял пальто, надел его — и вышел, не оборачиваясь.

В лифте я смотрел на своё отражение в зеркальной панели. Воспалённые глаза, жёсткая складка у рта, осунувшееся лицо. Я выглядел как человек, проигравший бой. Только сейчас, глядя в свои собственные глаза, я впервые признался себе: этот бой я начал семь лет назад — и проиграл его в тот самый день, когда не сказал ей «останься».

Но вечер ещё не наступил. У нас была набережная. Шесть часов. И я не имел права опоздать — ни по времени, ни по жизни.

У меня было четыре часа. Я вышел на улицу, вдохнул морозный воздух, застегнул пальто — и пошёл в сторону набережной. Медленно. Чтобы не прибежать раньше, чтобы не спугнуть. Чтобы не прошляпить то единственное, что всё ещё могло меня спасти.

Глеб

Дождь зарядил в три часа. Питерский — мелкий, косой, декабрьский — не ливень даже, а сплошная морось, которая забирается под кожу раньше, чем под одежду. Я стоял у ворот особняка в Репино и чувствовал, как пальто тяжелеет на плечах с каждой минутой. Вода собиралась в складках воротника, скапливалась у шеи и сбегала тонкими ледяными ручейками вдоль позвоночника. Я не брал зонт. Не потому, что хотел выглядеть раздавленным или вызывать жалость — я просто забыл. Выходя из машины, думал только об одном: не опоздать. Не спугнуть. Увидеть её.

Последние недели я забывал всё. Еду. Звонки. Встречи. Даже дышать забывал — и вспоминал только когда начинало жечь в груди. Но её лицо помнил с пугающей чёткостью: каждую линию скул, изгиб бровей, ту складку между ними, которая появлялась, когда она злилась. Или когда пыталась не заплакать.

Я простоял под дождём час. Или полтора. Время потеряло всякий смысл — минуты склеились в один тягучий, мокрый, свинцовый ком, и я не пытался его разорвать. Спешить было некуда, да и незачем. Машину оставил за квартал — чёрная иномарка выдала бы меня с головой раньше, чем я открыл бы рот. Я хотел, чтобы наш разговор начался без её защиты — без мысленного «он снова приехал давить». Я тихо подошёл к воротам и замер. Ждал. Смотрел на окна второго этажа, где горел мягкий жёлтый свет. Она была там. Я знал: собирается, поправляет волосы, снова смотрит на часы. Может, в сотый раз решает, стоит ли выходить. И я давал ей это право. Я давал ей всё время мира. Потому что впервые за сорок лет не имел права торопить. Не её.

Дверь открылась ровно в шесть.

Она вышла в чёрном пальто — том самом, что так шло ей, — с широким мужским зонтом, явно не её. Вороновским. Я сжал челюсть так, что зубы заскрежетали, и заставил себя отпустить эту мысль. Сейчас — не о нём. Она остановилась на крыльце под козырьком. Дождь барабанил по туго натянутой ткани, по гравию дорожки, по моим открытым плечам. Чёртова погода — я даже не чувствовал холода. Только её взгляд, который упёрся в меня и не отпускал.

Потом она шагнула вперёд. И каждый её шаг отдавался у меня в груди глухим, тяжёлым толчком — будто кто-то бил кувалдой по рёбрам.

— Ты похож на бездомного пса, — сказала она вместо приветствия.

Голос резкий, почти злой. Но я слышал за этой резкостью другое. Дрожь. Сомнение. Может быть, надежду — и страх, что я снова всё испорчу. Она имела право бояться. Я дал ей для этого слишком много поводов.