Книга Тень твоей гордости, страница 37 – Ася Зарецкая

Я опустила глаза. Под столом я бессознательно тёрла левое запястье — привычка, от которой я никак не могла избавиться. Синяк почти прошёл, но я всё равно маскировала его каждый день. Как маскировала всё остальное.

— Я не тороплю, — Арсений встал, оставил коробочку с кольцом на моём столе. — Думай сколько нужно. Но знай: это предложение остаётся в силе. Когда решишь — просто скажи.

Он вышел. Я осталась одна. В кабинете пахло фикусом и пионами, и я смотрела на этот маленький бархатный квадрат, лежащий на стеклянной подставке для ручек, и не могла отвести взгляд.

Я думала три дня.

Три дня я ходила по съёмной студии на Петроградской, пила растворимый кофе из единственной чашки и смотрела в потолок. За окном шёл дождь — то усиливался, то затихал. Я прокручивала в голове одни и те же воспоминания, как заезженную пластинку.

Глеб. Его руки на моей талии. Его голос, когда он шептал что-то ночью и я думала, что это наш секрет. Те редкие моменты, когда он позволял себе быть нежным — я собирала их, как драгоценности, перебирала в памяти, согревалась ими в те дни, когда он был особенно холоден. Я помнила, как однажды он прижал меня к стене в коридоре офиса и поцеловал — жадно, собственнически, так, что у меня подкосились ноги. Я думала:

«Вот оно. Вот сейчас он скажет, что любит».

Но он просто поправил галстук и ушёл на совещание.

И рядом — Арсений. Мужчина, который стучится, прежде чем войти. Который заметил мой шрам на руке — не родинку, не деталь одежды, а то, что я прячу. Который не просит ничего взамен. Который готов ждать.

На четвёртый день я пришла к нему в кабинет. В руках я держала бархатную коробочку — она уже нагрелась от моего тепла, и я всё это время сжимала её в ладони, как талисман.

— Я согласна, — сказала я, положив коробочку на его стол. — Брачный договор на два года. Никаких обязательств по постели.

Он кивнул — без улыбки, без торжества. Просто принял мой ответ, как факт.

— И ещё, — добавила я, чувствуя, как отчаянно колотится сердце. — Ужины при свечах. Театры. Прогулки по набережной. Это всё — часть контракта или просто…

Я замолчала, не зная, как закончить.

— Или, — закончил он за меня. — Это просто потому, что ты мне нравишься. Но я подожду, Эмма. Столько, сколько тебе понадобится.

Я надела кольцо. Платина холодила кожу — ровно одну секунду, а потом нагрелась, став почти незаметной. Вес был лёгкий, приятный. Совсем не похожий на тяжёлую связку ключей с брелоком-якорем, которую я носила в сумке шесть лет. Эти ключи так и не открыли дверь, за которой меня ждали.

Глеб

Первая неделя после известия о её свадьбе выпала из памяти полностью. Я не помнил, в какой день звонил матери, в какой — швырнул в стену ноутбук, в какой — вышел из офиса и не вернулся. Помнил только ощущение: как будто внутри что-то перегорело, как старая проводка, и теперь всё, на что подавался ток, искрило и дымилось. Я сидел на полу в углу кабинета, смотрел, как за окном гаснет свет, и думал:

«Интересно, если бы я умер сейчас, она бы пришла на похороны? Или побоялась бы?»

Я пил. Не так, как пьют на переговорах — бокал шампанского для вежливости, виски со льдом в конце дня. Я пил утром, днём, вечером. Просыпался на диване в кабинете — я перестал ездить домой, потому что дом был её, каждая комната была её, каждая чёртова подушка пахла ею, — и первым делом наливал. Шотландский односолодовый кончился на третий день. Я перешёл на то, что нашлось в баре: джин, коньяк, какая-то пыльная бутылка текилы, привезённая кем-то из партнёров. Вкуса не чувствовал. Мне было всё равно. Я глотал жидкость, как лекарство, и каждый раз удивлялся, что оно не действует. Что боль остаётся.