Книга Тень твоей гордости, страница 23 – Ася Зарецкая

Она захлопала ресницами, вскочила, убежала. Я сел за стол. На столе лежала повестка дня — шесть пунктов, и ни один не в том порядке. Я всегда начинаю день с финансовой сводки, потом звонки партнёрам, потом оперативка. У неё оперативка стояла первой. Финансы — четвёртыми. Международные звонки вообще не были учтены.

Лена вернулась с чашкой. Я взял, сделал глоток — и чуть не выплюнул. Это был американо. Жидкий, горький, из автомата, а не из рожковой кофеварки. Я пил эспрессо семь лет каждое утро. Семь лет. Из чашки, подогретой до сорока градусов.

— Это что? — спросил я, еле сдерживаясь.

— Кофе. Американо. Вы же любите американо? Мне говорили…

— Кто говорил?

— Ну… Арсений Михайлович. Воронов. Когда рекомендовал меня.

Я застыл. Воронов. Конкурент. Человек, которому я когда-то перешёл дорогу, и который поклялся мне отомстить. Он знал, что я пью эспрессо. Он знал, и специально сказал ей про американо. Мелкая, подлая месть — американо вместо эспрессо. И я купился, потому что мне было плевать на резюме. Племянница партнёра Арсения? Да хоть дочь президента!

Я сидел в кабинете и смотрел на клочки бумаги, рассыпанные по полу. Белые лепестки, которые только что были её заявлением. Охрана вызвала уборщицу, но я рявкнул, чтобы не входили. Я не мог объяснить зачем — мне нужно было, чтобы эти обрывки лежали там, где упали.

На столе в приёмной блестели ключи с серебряным якорем. Она оставила их, когда уходила. Сжала в кулаке, а потом разжала — и я услышал этот звук: металл ударился о столешницу, подпрыгнул и затих. Тихий, почти неслышный звон, от которого у меня до сих пор звенело в ушах.

Я не спал всю ночь. Сидел в кресле, пил виски прямо из горла и ждал, что она вернётся. Хлопнет дверь, застучат каблуки в прихожей, раздастся её ровный голос:

«Глеб, ты опять не разобрал почту».

Я даже налил ей чай — чёрный, с ложкой мёда, как она любила в тяжёлые дни. Чай остыл, затянулся плёнкой. Она не пришла.

Утром я позвонил ей. Гудок, второй, третий — и голос оператора:

«Абонент временно недоступен».

Я перезванивал ещё пять раз. Потом десять. Потом написал сообщение:

«Эмма, это глупо. Вернись, поговорим».

Не ответила. Тогда я написал другое:

«Где папка по китайцам?»

Это было тупо, я понимал, но я не знал, что ещё писать. За шесть лет я ни разу не писал ей ничего, кроме списка задач. Я не знал, как пишут «прости», «я ошибался», «мне без тебя хреново». Такого варианта не было ни в одном из созданных ей шаблонов.

В офис я приехал в семь утра. Охрана клевала носом, кофемашина в приёмной гудела и плевалась паром. Я остановился перед дверью в её кабинет — в наш кабинет, мы сидели через стенку, — и не сразу вошёл. На ручке висела её карточка:

«Э. А. Ветрова, старший ассистент».

Я снял её и сунул в карман.

Внутри всё было нетронутым. Чашка с засохшим кофе, стопка стикеров — жёлтые, её любимые, — фирменная позолоченная ручка, которую я подарил ей на третий год работы. Она говорила, что ручка тяжёлая и неудобная, но всё равно писала только ей. На стикере — список задач на сегодня: «Напомнить Г. В. про встречу с китайцами», «Заказать обед на четверых», «Проверить билеты матери на театр».

Она даже напоминание о моей матери оставила. Даже сейчас.

Я сел в её кресло. Оно ещё пахло ею — слабый, почти прозрачный запах духов, которые я так и не удосужился узнать по названию. Я сидел и вдыхал его, как идиот, и чувствовал, как внутри что-то разъезжается — медленно, как трещина по стеклу.