Книга Не убегай, страница 73 – Амина Асхадова

— Абсолютно.

Я недоверчиво хмыкаю и спрашиваю с надеждой:

— А ты сам готовишь?

— Нет.

— Принципиально?

— Да. Это не мужская работа.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом, чувствуя, как под полушубком становится очень жарко. Я нервно расправляю кудри и наматываю один локон на палец, пока спрашиваю:

— То есть женщина должна все делать?

— Да.

— Стирать, готовить, убирать… — я загибаю пальцы.

— Да.

— Дом, быт, дети — все на ней?

— Все, что касается дома — на ней, — он произносит это ровно, без нажима, как факт.

Я округляю глаза, а он выдавливает из себя усмешку.

Хотя это ни черта не смешно!

— Ты понимаешь, что это звучит как в каменном веке?

— Это законы семьи, — спокойно отвечает он. — Мужчина берет на себя ответственность за внешний мир. Женщина — за внутренний. За дом. За продолжение рода. Я работаю, ты занимаешься домом и детьми. Патриархат, если хочешь.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно холодеет.

— Во Франции, между прочим, все по-другому. Там муж и жена — партнеры. Делят обязанности, работают вместе, решают все вместе…

Он усмехается коротко:

— Ты не во Франции, Златовласка. И не с французом. Ты со мной.

— Я так не привыкла, — качаю головой.

— Мы обсудим это позже. Сейчас главное, чтобы ты восстановилась и смогла вернуться на занятия через несколько недель.

Лифт мягко останавливается, и это выводит меня из состояния шока.

Двери разъезжаются прямо на холл этажа. Я сразу понимаю, что здесь только одна квартира. Никаких соседей, никаких лишних глаз — полная приватность.

Мурад идет первым и открывает единственную дверь, затем пропускает меня вперед, слегка подтолкнув ладонью между лопаток.

Я делаю шаг в квартиру, и за моей спиной раздается тихий, глухой щелчок замка.

В этот момент я окончательно осознаю: назад дороги нет. Обернувшись, я встречаюсь с темным взглядом прокурора.

Мы остаемся одни.

Мурад

Шесть утра.

Квартира еще темная, город за окнами только начинает просыпаться.

Адель спит.

Я не знаю, во сколько у нее начинаются пары, и еще за вчера я понял, что я не знаю о ней ни черта.

Ни во сколько она встает, ни что она любит из еды, ни ее принципов по жизни.

Я. Ничего. О ней. Не знаю.

Такое ощущение, что я прицепился… только к ее оболочке… и все время пытаюсь пробиться сквозь нее, но безрезультатно. Вчера я в этом, блядь, снова убедился.

Перед глазами снова всплывает вчерашний вечер и ее фигура — напряженная, скованная, будто между нами не метр расстояния, а целая, мать ее, пропасть. Она закрылась от меня сразу, с первой минуты. Взгляд стал холодным, слова короткими, движения резкими. Ни тепла, ни благодарности, хотя ни первого, ни второго я от нее и не ждал, но и ее колючек я тоже от нее не ждал. Они снова вернулись. В полном, мать ее, объеме.

Ужин прошел так, будто мы не под одной крышей, а по разные стороны баррикад. Я пытался говорить спокойно. Не давить. Я дал ей, блядь, пространство и отдельную комнату, но и этого Златовласка не оценила. Я не спрашивал лишнего, и все равно не смог пробиться сквозь ее колючки.

Вот тогда внутри и перекосило.

Я умею брать. Умею заставлять. Умею ломать сопротивление — по-разному. Но с ней это не работает. Давлю — она закрывается. Отпускаю — она уходит. Как дикая лань, которую не знаешь, как приструнить.