Книга Месть Танатоса, страница 132 – Виктория Дьякова

Только что вернувшись с совместного совещания, касавшегося взаимодействия армии, в частности люфтваффе, и оперативных боевых частей СС по «работе» с местными населением, а другими словами, по истреблению «неполноценных рас», Райч и Олендорф продолжали обсуждать его, и любимица Геринга, а по слухам, его внебрачная дочь, — не скрывала своего возмущения.

— Я сказала, что ни одного солдата больше не дам! — говорила она возбужденно. — Нечего даже настаивать!

— Скажи об этом Кальтенбруннеру, — пожимал плечами Олендорф, весьма озабоченный ее позицией, — я наконец отошел от таких дел. Но особое мнение люфтваффе, я полагаю, очень заинтересует обергруппенфюрера.

— Особое мнение люфтваффе до Кальтенбруннера доведет рейхсмаршал Геринг, — отрезала Лена. — Я не собираюсь взваливать на себя непосильную ношу — беседовать с Кальтенбруннером!

— Лена, ты просто неумолима, это всем известно, — примирительно улыбнулся Олендорф. — Помнишь, к тебе приезжал Шталекер с распоряжением Гейдриха в сорок первом? Его потом убили на русском фронте.

— Слава Богу! — воскликнула летчица, закуривая сигарету.

— Что «слава Богу»? — удивился Отто Олендорф, — что его убили?

— Что он с тех пор больше не появлялся у меня, — глаза Лены сердито блеснули, она отвернулась.

— Да ладно вам шуметь-то, — вмешался в их спор Генрих Мюллер. — Совещание закончилось — расслабьтесь. Может, мы лучше выпьем?

— Наливай, — согласилась Лена и положила дымящуюся сигарету в пепельницу.

В тот вечер, воспользовавшись тем, что обе сестры ушли танцевать под джаз, Маренн попросила Мюллера:

— Генрих, освободи меня, — она выпила уже довольно много для того, чтобы решиться на такой шаг.

— Что-что? — не понял ее с ходу шеф гестапо, и она встретила его недоуменный взгляд. — От чего освободить? Откуда?

— Из лагеря, — пояснила ему Маренн, волнуясь. — Ведь до сих пор я числюсь заключенной. Теперь ты лично со мной знаком, вот мы вместе пьем вино — ты же знаешь, что я ни в чем не виновата, меня оклеветали. Я честно исполняю свой долг. Разве этого недостаточно, чтобы доказать…

— Что? — спросил ее насмешливо Мюллер, но взгляд его стал жестким. А что ты собираешься доказывать? И кому? Мне? А мне и так все известно — ты совершенно права. Конечно, вначале мы вели себя осторожно, — продолжал он, — и ты должна нас понять: в лагерь так просто не попадают. Но то, что расписали тебе твои красавчики-шефы, мол, гестапо всех сажает и никого-не освобождает — это, Ким, все враки. Для запудривания мозгов. Освобождаем. И тебя я могу освободить — совершенно ясно, как ты нужна рейху, Только… — он хитровато прищурился, — а зачем тебе это надо? Мне кажется, ты немного торопишься, подожди. Поверь мне, гестапо тебя обидело — гестапо тебя и спасет.

— Как это? — искренне удивилась его словам Маренн.

— Мы же не знали в тридцать восьмом, что ты такая… — шеф гестапо усмехнулся, — симпатичная. Но кто знает, как будут развиваться события, на фронте, я имею в виду. После московского конфуза, что нам еще преподнесут наши вояки? Наступит окончательный перелом в нашу пользу — поставим штамп и… гуляй ты, как вольный ветер. Ты ведь и сама никуда от нас не денешься теперь.

А выйдет все наоборот — другие штампы придется ставить, Ким, — он многозначительно приподнял бровь, — как коллега с коллегой говорю с тобой откровенно. При гаком обороте ты только выиграешь. Представь себе: ты пьешь кофе на улице Гогенцоллерн с фрау Ирмой, а в это время там, в лагере, его начальник Табель ставит галочки за твое присутствие. Здорово? Вот то-то. Так что терпи пока… — он засмеялся, подмигнув, но, увидев выражение разочарования, мелькнувшее на лице Маренн, спросил: — Неужели отсутствие бумажки с моей подписью так портит тебе жизнь? Ты полагаешь, мне кроме тебя в лагерях держать некого? Кандидатов хватает — корми только…